Глава 32

Глеб

‒ Есть новости от Демьяна? Требования выдвинули? ‒ врываюсь, с порога закидывая отца вопросами.

‒ Здравствуй, сын. И тебе здравствуй, отец. С Днём Рождения, сынок. Спасибо, пап. ‒ Кривляется мой родитель, намекая на мою невоспитанность. ‒ Здороваться не учили? Когда ты уже научишься соблюдать элементарные нормы приличия? ‒ фыркает, закатывая глаза.

‒ Поздно учиться. Так что? ‒ нетерпеливо переминаюсь в коридоре в надежде хоть на какую информацию.

‒ Сначала ты поздороваешься с мамой за ужином, ‒ поднимает ладонь, показывая, что ему плевать на мои хотелки. ‒ А затем, уединившись в кабинете, мы поговорим. Сразу скажу ‒ новости есть. ‒ Бросает косточку, как затравку, чтобы не унёс ноги раньше времени.

‒ Хорошо, ‒ выдавливаю. И мне придётся пройти все круги ада общения с родственниками, лишь бы отец поделился тем, что знает.

Направляемся в столовую, где мы обычно ужинали вчетвером, когда жили с братом в этом доме. Мама и Костя эмоционально что-то обсуждают, рассматривая экран телефона.

‒ Привет, мам.

‒ Глеб! С Днём Рождения! Знаю-знаю, никаких упоминаний о празднике. ‒ Вскидывает ладони. ‒ Соскучилась, ‒ подскакивает, обхватывая мою шею руками и целуя в щёку. Терпеть не могу все эти нежности и проявление чувств, но ей запретить не смею. Успеваю протянуть руку брату за спиной матери, сухое мужское приветствие. ‒ Как ты тут? ‒ утягивает за собой, заставляя опуститься на стул.

‒ Сама знаешь. Общались на заданную тему, ‒ поглядываю на отца, который, уверен, поделился с матерью подробностями посещения невест. ‒ Зачем спрашивать о том, что тебе и так известно?

‒ Я хочу услышать твои комментарии.

‒ По поводу?

‒ Какие впечатления от кандидаток?

На языке вертится характеристика, которой я поделился с отцом, но матери сказать не могу, несмотря на присущую ей прямолинейность и способность называть вещи своими именами.

‒ Не очень.

‒ Это не ответ! ‒ заводится, судя по звенящим ноткам в голосе.

‒ Какой тебе нужен.

‒ Твой.

Что означает «скажи так, как есть, проглочу».

‒ Сложный выбор между безликостью и шлюхой. ‒ Отец закрывает лицо ладонями, предполагая варианты моих описаний. ‒ Кстати, шлюха ожидала увидеть Костю.

‒ Да? Кто такая? ‒ брат подаётся вперёд, проявляя интерес.

‒ Альбина Корнеева.

‒ Не помню, ‒ сводит брови к переносице, видимо, вспоминая всех баб из своего нормального прошлого.

‒ Потому что, даже во времена, когда ты ещё проявлял интерес к женщинам, она бы не привлекла твоего внимания.

‒ Мне нравились брюнетки.

‒ Блондинка. Но! Ради Константина Новицкого даже перекрасилась.

‒ Какие жертвы! ‒ брат наиграно закатывает глаза, приложив ладонь к груди.

‒ И не говори!

Взрываемся хохотом, обсуждая Альбину, и это первый раз за долгое время, когда мы вот так, легко, общаемся.

‒ Вы закончили? ‒ мама демонстративно лязгает вилкой по тарелке, приводя нас в чувства. ‒ Глеб, твои впечатления факт выбора не отменяют. Мои условия в силе, что бы ты не задумал. К концу января ты должен быть женат. И желательно в этом году, я хочу внука.

Противное молчание повисает в комнате. Под гнётом взгляда матери, кусок в горло не лезет. Костя несколько раз с шумом вздыхает, прекрасно понимая, что прямо сейчас разразится скандал, после которого я вылечу пулей из столовой, громко хлопнув дверью. Но сегодня, сейчас, я преследую иную цель ‒ Арина. Мне жизненно необходима информация, которую может дать отец, поэтому равнодушно говорю:

‒ Выбери невестку сама.

‒ Так не пойдёт. Тебе с ней жить.

‒ Я не смогу жить ни с одной из них в классическом понимании определения «брак». Дети ‒ не вопрос. Но большой и дружной семьи от меня не жди. Шумные праздники, совместные поездки и вылазки к родителям ‒ на хер. Мне одинаково насрать на них обеих. На какую укажешь пальцем, та и станет Новицкой.

‒ Глебушка, пожалуйста, ‒ цедит сквозь зубы. И это не уменьшительно-ласкательное, прозвучавшее из уст матери, на её языке ‒ приказ, приправленный раздражением. Прямо сейчас взвела курок, угрожающе расчленяя взглядом.

‒ Любая, ‒ повторяю, ‒ мне всё равно кого не любить, ‒ смотрю в серые глаза, в которых отчётливо виден приближающийся апокалипсис. Немая сцена, из которой я выхожу победителем. Она уже давно неспособна меня прогнуть, подстраивая под собственные желания.

‒ У тебя есть неделя, ‒ решение не заставляет себя ждать, ‒ время пошло.

Ещё полчаса разговор об отдыхе мамы с Костей, интересных местах, незнакомых людях и прочей, ненужной мне, херни. Терпение на исходе, а внутри нарастает снежный ком раздражения и нетерпения. Потребность в новостях о мелкой настолько невыносима, что больше не в состоянии сдерживаться, наглым образом увожу отца в кабинет, несмотря на недовольство матери.

‒ Рассказывай, ‒ оседаю в кресло. ‒ И давай без философских вступлений.

‒ Строганову выдвинули условия ‒ миллион евро. Наличными. Срок неделя.

‒ Наличными? ‒ прыскаю. ‒ Кому в наше время нужны наличные?

‒ Тому, кто не желает оставлять следы. Любая электронная операция оставляет шлейф, по которому можно выйти на получателя.

‒ У него есть деньги?

‒ Понятия не имею. Не спрашивал, ‒ отец равнодушно откидывается на спинку кресла, а я взреветь готов и встряхнуть хорошенько родителя, чтобы наконец осознал, насколько всё серьёзно.

‒ Предложи ему помощь.

‒ Он не просил.

‒ А ты предложи, ‒ давлю, ожидая хоть каких-то действий.

‒ Он мне никто. Да, какой-то период времени мы довольно тесно общались, строили совместные планы и предполагали сотрудничество, но увы, из этого ничего не получилось. На данный момент, возобновив отношения, осторожно ступаем, вновь присматриваясь друг к другу.

‒ Это не та ситуация, когда нужна осторожность. Его дочь похитили. Чем быстрее он соберёт деньги, тем меньше вреда причинят Арине. А она пугливая и впечатлительная, ‒ вскакиваю, хожу из одного угла в другой, рассуждая. ‒ Неизвестно, сколько ещё времени девчонка будет просыпаться по ночам от преследующих её кошмаров. Слишком хрупкая и ранимая, чтобы легко забыть о таких ужасных вещах. Даже боюсь представить, что она сейчас чувствует и насколько боится. В любом случае, впечатлений ей хватит надолго.

Останавливаюсь, взъерошив волосы и закрыв глаза. Кажется, прямо сейчас, я каждой клеточкой прочувствовал страх, который уничтожает моего Котёнка. Лишь на секунду, примерив на себя положение вещей, понимаю ‒ долго она не протянет, съедаемая уничтожающими тонкое тело сомнениями в благополучном разрешении ситуации.

‒ Вот что странно, Глеб, ‒ оборачиваюсь на голос отца, ‒ если сложить сцену на празднике в доме Строгановых, ‒ загибает палец, ‒ твою выходку в ЗАГСе с рукоприкладством к лицу жениха, ‒ загибает второй, ‒ и только что прозвучавшую эмоциональную речь, то получается…

‒ Что?

‒ Вот ты мне и скажи, что получается.

‒ Ровным счётом ничего, ‒ отрезвляю отца, собравшись. ‒ Я работал с Ариной две недели. За это время успел просчитать девчонку, да и она не сопротивлялась ‒ открыта и доступна. Не знает, как вести себя в такой ситуации. Это просто забота о клиенте, ничего большего. И кстати, её похищение ‒ камень в мой огород, а точнее в репутацию фирмы.

‒ Совсем нет. Не твой водитель вёз её. После заключения брака, забота о Строгановой перешла бы к Евдокимову, а у него своя охрана. К услугам наёмников не прибегает.

‒ Демьян контракт с моей фирмой не аннулировал. Не предупреждал о разрыве в одностороннем порядке, хотя, по условиям, обязан это сделать за десять дней до предполагаемого срока.

Непонятная эмоция проносится в глазах отца, словно прямо сейчас он вспомнил нечто важное ‒ забытое и невыполненное.

‒ Выплатил бы неустойку. Не страшно.

‒ Мог сообщить об изменениях ещё на празднике в честь нового года. Уже тогда с предполагаемым браком всё было решено, насколько я понял. ‒ Передёргиваю плечом, вспоминая взгляд мелкой, когда произносила уверенное «я согласна». Снова корёжит от незнакомых мне дерьмовых эмоций, захлестнувший в тот самый момент и преследующих до сих пор.

‒ Ты кривишься каждый раз, когда упоминаешь свадьбу Строганой. Тебя это задевает?

‒ Нисколько. Не моё дело.

‒ А мне кажется, ‒ встаёт, медленно направляясь ко мне, ‒ что Арина Строганова для тебя больше, чем просто клиентка, ‒ светлая бровь подскакивает, а на лице отпечатывается немой вопрос.

‒ Когда кажется, креститься надо. Советую.

Отхожу к окну, вглядываясь в сад за домом. Зимой он похож на нечто безликое и голое. И этот огромный фонтан посредине, тётка глиняная непонятная в полный рост, копия скульптуры какого-то там американца. Мамина прихоть, которую отец с энтузиазмом выполнил, и теперь это её личный центр притяжения. Неосознанно перевожу взгляд на гостевой дом, который стоит на отшибе. Построен по желанию Кости, именно там была обустроена студия для его художеств, пока занятие не надоело, и он бросил всю эту творческую муть. Замечаю свет.

‒ В гостевом доме кто-то живёт? ‒ почти прилипаю к стеклу, пытаясь рассмотреть строение.

‒ С чего ты взял?

‒ Там свет горит. Или Костя снова занялся художествами? Вроде только сегодня прилетел…

‒ Нет-нет, Глеб, ‒ почти оттаскивает меня от окна, ‒ там временно Лев расположился.

‒ А общий дом не устраивает? С каких пор? Он за тобой таскается, как ручной щеночек.

‒ Сам попросил, ‒ прокашливается, ‒ для устройства… личной жизни.

‒ Лев? ‒ прыскаю. ‒ Не поздно её, личную жизнь, устраивать?

‒ Он всего лишь на семь лет старше тебя. А ты его в старики записал.

‒ Надумает жениться, отпустишь? ‒ удивлён, потому как помощник с отцом везде, только что в общую койку не ложится.

‒ Он свободный человек. Имеет право уйти, когда захочет. Работа и рабство ‒ понятия разные.

‒ А кстати, всё спросить хотел, почему твой верный пёс так тебе верен? Ты ему, что ли, жизнь спас, и он до гробовой доски будет благодарен?

‒ Тебе действительно интересно, или так, риторический вопрос? ‒ оседает в широкое кресло, прихватив стакан с коньяком. ‒ За твои тридцать пять сын, ‒ поднимает бокал, ‒ пару глотков, пока мама не видит, ‒ лукавит, конечно, мама учует даже каплю алкоголя.

‒ Интересно, ‒ устраиваюсь удобнее, ‒ удиви меня.

‒ Лев пришёл работать ко мне юнцом, двадцать лет и розовые очки в палец толщиной. Работником был отличным, не придерёшься, схватывал на лету, откликался мгновенно, исполнял идеально. Я его почти не замечал, пока он не пришёл ко мне, чтобы попросить огромную сумму. Взаймы, как ты понимаешь.

‒ Зачем?

‒ Сестра у него заболела. Которая сейчас в Питере живёт. Какая-то болячка серьёзная, требовалась операция в Германии, курс лечения, реабилитация…

‒ И ты дал?

‒ Дал.

‒ Так просто?

‒ Не просто. Он подписал договор сроком на пять лет. Именно столько требовалось для выплаты суммы в полном объёме. Отработал, вернул всё до последнего доллара, а потом остался уже на правах личного помощника. И по сей день со мной. Так что, не пёс он, как ты выразился, а человек, который умеет быть благодарным.

‒ И в чём же выражается благодарность?

‒ В идеальном исполнении своих обязанностей и умении держать язык за зубами. В этом, кстати, ‒ указывает на меня пальцем, ‒ вы с ним схожи. Пытай ‒ не проговоритесь.

‒ К чему ведёшь?

‒ К Строгановой.

Вот так просто ‒ Строганова. Слишком показательно моё беспокойство о мелкой, слишком выделяется среди общей массы привычного с моей стороны похеризма.

‒ Мне пора, ‒ вскакиваю, направляясь к двери, но у отца другие планы.

‒ Всё в привычной для тебя манере, Глеб.

‒ Что именно?

Долгий взгляд ‒ испытывающий, тяжёлый, давящий, ‒ так отец смотрел на меня несколько раз в жизни.

‒ Мог бы поделиться своими проблемами.

‒ У меня их нет.

‒ Есть, ‒ встаёт, через пару шагов оказавшись напротив, ‒ мало того, у проблемы есть имя. Арина. ‒ Делаю шаг назад. ‒ Вот! При каждом упоминании её имени, ты дёргаешься, как от удара хлыстом.

‒ Тебе кажется. А что делать в таких случаях, я уже говорил. Пока, ‒ открываю дверь, практически выскакивая из кабинета. И бегу. Подальше от прозорливого взгляда отца, который видит больше, чем я желаю показать.

Еду домой с отчётливым ощущением стыда. Да, стыда. Именно так. Невозможность признать истинное положение дел выжигает нутро. Я самому себе не могу признаться, что проиграл. Сдался бесячей девчонке, пробравшейся в такие закрытые места, о которых и сам не знал. Проникла, пролезла, проскользнула, прибрав маленькими ладошками железные принципы и убеждённость в собственной стойкости. Завладела мыслями, вывернула наизнанку и сосредоточила всё внимание на себе.

С ней хорошо во всём. Признаю. Я хочу её. Делать с ней всё, чего ещё никто и никогда не делал, чтобы утром Котёнок краснела от воспоминаний о том, что было ночью. Но её тело ещё не всё, чего я желаю. Обладать: сердцем, душой, каждой незначительной мыслью, проблемами и странностями. Хочу быть для неё всем, и чтобы мысли, что кто-то другой может сделать её счастливее, не возникало. Быть наркотиком, центром притяжения, грёбаной вселенной, без которой она не сможет жить.

Вспоминаю десять дней, которые мы провели вместе. Я видел. Видел, как она бывает несчастной, холодной, закрытой, жёсткой, сердитой, счастливой, искрящейся и даже одинокой. Рядом, но бесконечно одинока. Ни в одной не замечал того, что видел в ней. Гнал к чертям новые для меня ощущения, привычно отмахиваясь физическим желанием. Но нет. И как бы я не осыпал Арину показным безразличием, ссылаясь на желаемое разнообразие, хочется, чтобы рядом болталась, огрызалась, мяучила, хрен с ним, даже бесила. Потому что с ней всё не так. Или так?

Поздравляю, Глеб. Ты встрял по самые яйца.