Глава 15

Сидя на полу в своей спальне в башне я рассматривала раскинувшийся передо макет моих владений.

Мне таки удалось упросить Фротана поменяться пирамидками.

Да, та, что он мне пытался подарить, показывала большую по размерам панораму, зато эта пирамидка давала изображения, сменяющие друг друга, как слайды в диапроекторе.

Сначала просто горы, лес, долина и озеро. А потом можно было наблюдать как шло возведение всех строений в округе.

Моя крепость, стоявшая на скале, обращённый к озеру склон которой почти вертикально обрывался вниз, а все остальные тонули в густом лесу, строилась в четыре этапа.

Первыми были две башни в углах образованного широкими стенами лепестка. После одну из них снесли вместе с частью стены, появился двухэтажный дом, с виду бумеранг аккурат посредине площади.

И понеслось. Фантазия строителей била через край.

Второй дом, выстроенный чуть позже, протянулся вдоль стены, обращённой к долине, и имел форму единицы, ножка которой чуть согнулась.

Появились два внутренних дворика, один из которых с террасами.

Вздохнув, я коснулась пальцем красной крыши самого длинного дома.

Красивая подстава.

Фротан искал сам, и даже советовался с сородичами, но, по всему выходило, ехать придётся.

А, значит, времени мало, и тратить его понапрасну не стоит.

Завязывать надо с бездельем.

Я встала.

Вчерашние, вечерние посиделки, к которым примкнула и Мирна, тоже результата особого не дали. Услышав имя спасённого мной женщина помрачнела и, пообещав подумать, что можно сделать, сказала, что в беде меня не оставит, и ушла.

А вот её сын, словно... даже не знаю... вроде сказать, что спятил, как-то неловко... возбудился что ли... ну... не в интимном смысле, конечно...

Всё расспрашивал, и расспрашивал, в основном, правда, о растительности, ну и о крепости, чуть-чуть, пока я не озверев, просто не активировала макет на столе, а заодно сунула ему в руку малую пирамидку с описанием местности, предложив самому разобраться что к чему.

Мы с Эль, одарив мужчину возмущёнными взглядами, которые он и вовсе не заметил, ретировались в уголок отдыха, где почти до полночи, с перерывом на укладывание спать Тотти, обсуждали как поступить с башней.

Решили довести до ума всё, что возможно, а там уже подруга присмотрит. Три вечеринки всё-таки я разрешила, и уже и задаток получила.

А сегодня вот с утра занимаюсь ничего не деланием, любуясь чужой работой, а своя-то стои-и-т.

Пока я вчера утруждала мозг, вникая в доносимые до меня братом с сестрой детали подарка, мастера под руководством коменданта, починили рамы и вставили стёкла.

На этом, господин Эгоф, счёл свою миссию выполненной: мусор выброшен, от пыли-плесени почищено, а пауки... сама виновата – просила не трогать, вот и живи в компании с ними.

Сегодня рано утром, получив подписанные бумаги, мужчина пожелал мне всех благ на новом месте, пообещал, что в ближайшее время с участка вывезут три разноцветных контейнера с мусором, и даже оставил мешочек с семенами для газона. И, насвистывая какую-то мелодию, быстренько смылся.

Взгляд зацепился за предмет, которого, точно помню, прежде на полу у подоконника не было.

Так... Что у нас тут?

Три серых, тон в тон с камнями, поставленных друг на друга ящика, такие у нас почти на всех балконах увидеть можно, из материала... на ощупь – стекло, а, по сути – стенки гнутся, – явно пластмасса.

Верхний был наполнен землёй, которую кто-то явно то ли руками переворошил, то ли совком перекопал.

Жаль. Мне в них цветы не садить, просто ухаживать некому будет, не гонять же Эль сюда с лейкой.

Притащив мешок для мусора, я подняла верхний, чтобы освободить, потом помою, и можно будет магистру отдать, пригодится, вещь-то хорошая.

Как поднимают ящики умные люди? Правильно, за загибы краёв коротких стенок.

Как подняла я? За длинные... И поплатилась. В средний палец вонзилась какая-то острая дрянь.

Злость, сдерживаемая со дня встречи с герцогом, вспыхнула разом, прокатившись по телу таким жаром, куда там хлористому кальцию внутривенно.

Ящик влетел в мешок с той же скоростью, как я влетаю в объятия братьев после долгой разлуки. Сунув ноющий палец в рот я ещё и пнула пару раз. Ящик. Будет он мне тут! И мешок, заодно.

И не зря пнула, как оказалось.

Обидевшись и изобразив инфузорию туфельку, он распался на два разных по высоте ящика и... плотно запакованный, плоский пакет, размером примерно А3.

Я смотрела на пакет, как на ядовитую змею.

Холодок скользнул по коже, и правая ладонь зачесалась. Что-то тут… Хотя… В прошлый раз перед неприятностями у меня правая рука чесалась или левая? Вот же… Вроде, левая.

Да… но, когда мы к дядь Коле в сад лезли, точно помню, правая, я ещё за верх штакетины схватилась, а она… кто ж знал, что гвоздь не вовремя обломится…

Так и не вспомнив, какая ладонь чешется к проблемам, я решилась и, схватив пакет за самый краешек уголка, вытащила его.

Что имеем?

Папку. Обычную, коричневую папку. С крылышками, упрятанными под крышку и двумя кнопками. Упакованную в пластиковый, на вид, и опять же стеклянный на ощупь, кармашек, верх которого заварен.

Отряхнув от земли и зачем-то понюхав – ну, землёй и пахнет, и, не дав себе времени на испугаться и размышления, я рванула упаковку.

Ну и…

Разве могло быть иначе?

Порвался... нижний край. Папка упала, ударилась углом об пол, и рассыпалась листами.

А у меня слёзы на глаза навернулись, и в груди защемило… Я притиснула кулачки к груди, не смея поверить в нежданно-негаданно свалившийся клад.

Акварели. Нежные, чистые краски. Прекрасные образы юных дев в бальных нарядах.

Блестящие волосы убраны в изысканные причёски.

И мерцание драгоценностей.

И роскошь мехов.

Акварели я любила всегда. И люблю.

Страстно. Трепетно. Неистово.

Без взаимности. Ибо кисточка в моих пальцах, по словам Лёшки, бумага в растопку, и деньги на ветер.

Подняв верхний рисунок и, рассмотрев его, я опешила.

Я знаю это платье! Я помню эту пену кружев вокруг точёных, обнажённых плеч. И длинные серьги. И капельку с жемчужинкой, удерживаемую цепочкой на лбу, чуть выше переносицы.

Брюллов!

Наталья Николаевна Пушкина!

Но… Та причёска. То платье. Те украшения. И совсем-совсем чужое лицо. Круглое. С капризно поджатыми пухлыми губками. В огромных, прозрачных, голубых глазах нет и крохотки того смирения, что читалось в карих глазах Натали.

Сев, я принялась перебирать рисунки.

Не помню. Не помню.

Графиня Чернышева с дочерьми… И опять другие лица.

Не помню.

Мария Николаевна… Долгорукая… или Долгорукова… нет, всё-таки Долгорукая. Лицо чужое.

Нет. Нет. Нет.

Ольга Строганова… кажется, какой-то скандал со свадьбой… И у неё были серые глаза, как у меня, а не чёрные, как на этом портрете.

Мужчина. Никогда не любила акварели с мужиками. По-моему, для изображения хотя бы вот этого… Молодого, кудрявого, высокомерного, облачённого в военный мундир с высоким алым воротником, отороченном белым кантом и украшенном белыми же завитушками, с эполетами и аксельбантами, и орденами... Лучше масляные краски. Честно.

Да кто бы только меня спросил…

Нет. Нет. Не знаю.

Бутенева с дочерью, между прочим, яркая брюнетка с карими глазами. И никак уж не рыжая, с зелёными.

Нет. Нет.

И грохот внизу, от которого я аж подпрыгнула.

И вопль: — Ты наверху?

— Нет. Я за домом, — проворчала я, быстро собирая свои сокровища.

Только-только успела, обернув папку по животу, засунуть её длинной стороной под завязку трусов, и поправить блузку и комбез, как мой личный тридцать три несчастья нарисовался.

— Ты уже увидела, — Эрси подошёл к ящикам, и легонько пнул их. — Мастера хотели выбросить... — Меня мороз по коже продрал… выбросить! Умники… — Да я вспомнил, что ты цветы любишь, сказал, чтобы оставили. — Он склонился к окну, по плечи нырнув в проём – стены у башни метра полтора, не меньше, – чем-то позвякал, потом поскрипел, и вытянулся назад с рамой в руках. — Говорил же, — сообщил с досадой мне. Нашёл чем поразить. Я бы его молчанию больше удивилась. — Говорил же… — А я с первого раза и не поняла.

— Что? Что ты говорил? Роди уж наконец.

— Как?! — Парень резко повернулся. Рама как… да вниз… идио-о-т… Я выдохнула – поймал, поставил. Ну, а то, что она ему по ноге… ничего... Сейчас попрыгает ещё малёхо, может мозги, потрясясь, на место встанут.

— Эрси! — И? Чего зверем-то смотреть? Я бы, по совести, вашу семейку по широкому кругу обходила. — Чего ты говорил?

— Могла бы и пожалеть. Больно, между прочим.

— Я тебя уже раз пожалела! До сих пор от благодарности твоего братца заикаюсь.

— Не заметно.

Кто-то, кажется, начал во вкус перепалки входить, а мне сегодня ещё в лавки, кой-чего прикупить, и к Аюге заскочить: разобраться наконец с одеждой.

— Эрси! — строго прикрикнула я, а эхо радостно подключилось к моему возмущению. — Вернись в начало. Что говорил? Зачем пришёл?

— Говорил… Говорил… — Уставившись в потолок Эрси постучал указательным пальцем по подбородку. Вздохнул. И, когда я уже была готова взорваться, сказал: — Говорил, что окно надо переместить ближе сюда, — Он махнул кистью правой руки к себе. — Открывать его, сама видишь, неудобно.

Коротенькими шажками, а ну как вывалится папка, я добралась до него и взглянула в длинный лаз, то есть, оконный проём.

Да-с. Откосы были установлены прямо по серёдке, а длина руки у меня, я зажмурилась, вспоминая выкройку, пятьдесят девять сэмэ, не дотягиваюсь, однако.

Присутствие Эрси на меня явно плохо влияло – на фига, спрашивается, вспоминала, если, итак, очевидно, что для того, чтобы закрыть или открыть, придётся коленом в подоконник упереться и вперёд податься.

Дотянулась. И зашипела.

Нет, он нарывается! Точно. Наглые, горячие ладошки легли на талию.

— Тонкая! Мы тебя только в этом безобразном одеянии и видим, даже…

А я уже выбралась. И пальчики у меня сильные и ловкие, вон как хорошо в густую гриву вплелись. Придушив всплеснувшиеся было восхищение и возмущение – зачем парню волосы, что тяжёлые шёлк, – дёрнула раз-другой.

— Не твоё – не трогай! Не твоё – не трогай! Сколько тебе лет, Эрси?

— Двадцать два. Осенью будет…

— Ещё раз руки ко мне протянешь… До двадцати двух… — Я помолчала – пусть осознает… — Не доживёшь! А теперь топай отсюда. — Мазнув ладонью по лохматой шевелюре, легонько толкнула кулаком в плече.

— Не могу, — широко улыбнулся гадёныш. — Магистр сказал, раз из-за меня тебе придётся на побережье ехать, то я должен с тобой ходить по лавкам, магазинам, и ещё куда тебе нужно, и носить… Чтобы ты тяжести не поднимала.

Ну, магистр! Ну! Спасибо! Не забуду...

— Да… я ведь зачем сюда… — Эрси подошёл к столу, выдернул ящик и, перевернув его вверх дном, с грохотом уронил. Заметив его намерения я успела заткнуть уши, и только головой покачала. Он поднял что-то и протянул мне. — Вот.

Это была ещё одна акварель.

В ней не было нежности и прозрачности предыдущих.

Первое, что бросалось в глаза – тяжелое бархатное платье, тёмно-алое, смотревшееся бордовым до черноты в глубоких складках юбки. Облегавшее худенькую фигурку девочки-подростка, оно вызывало в душе какое-то тревожное чувство.

Обрамлённая золотым шнуром треугольная вставка на груди с выложенной на ней более тонким шнуром косой решеткой, словно запирала ребёнка во взрослом наряде.

Сплетённый из красных цветов и зелёных, полупрозрачных листьев широкий венок, почти полностью скрывавший волосы, при рассмотрении, оказался созданной из драгоценных камней своеобразной короной.

— За этот портрет можно отправиться в тюрьму, — тихо сказал Эрси.

— Почему? — шепотом спросила я.

— Этот наряд Её Величество Ларинария надевала в день своей коронации. А вот лицо…

В отличии от ощущения давящей тяжести от изображённого одеяния, светлое и нежное личико девушки с едва заметной, лукавой улыбкой, сияющими карими глазами, будило нежную симпатию к незнакомке.

— Если всё так, то почему ты оставил портрет? Почему не уничтожил?

— Ему было тридцать… — Задумчиво произнёс Эрси, и, кажется даже не услышал мой вопрос. — Он был настолько талантлив, что в академию из вашего мира его взяли в двенадцать лет. Они не должны были встретиться. Она дочь герцога. После первого совершеннолетия её представили ко двору. Принц влюбился сразу. И ей была уготована участь его фаворитки, так как невеста у него уже была. — Парень ласково обвёл пальцем лицо девушки. — Не должны были встретиться. Он был полностью погружен в свои исследования. С его способностями мог бы стать придворным магом… Но… Нет… Увлёкся историей… И драконами… Не должны были… Но, встретились. Где и как так и не смогли разузнать. И влюбились.

— Эрси! — я потрясла его за плечо.

Всё это, конечно, интересно, но не тогда, когда за чужую вину тебя могут и того… и этого… Как-то моя жизнь, и моё, надеюсь, если и не очень спокойное, то, по крайней мере, не тюремное, будущее меня больше волнуют.

— Что?

— Почему ты не уничтожил портрет?

Первый раз увидела этого пересмешника серьёзным… и несколько печальным.

— Я хотел показать тебе мою сестру. Такой, какой она была перед тем, как всё бросить, и уйти вслед за любимым на Землю.