Глава 27
Жарко…
Платье липло к ногам, и к спине.
Полуденное солнце, выбивая слёзы, светило прямо в лицо, но, проскочив лесок, возвращаться за забытой шляпой было лень.
Тем более, что до поля уже рукой подать. И я прибавила ходу.
Колосики-метёлочки мои зелёненькие. Разведя длинные стебли я прошла несколько метров вперёд и, сбросив принесённую, квадратную, стёганную сидушку, села на неё.
Горох, заплетая овёс, тянулся ввысь. А стручки-то молоденькие, да мягонькие.
Кто не воровал яблок в чужом саду, ну и что, что своих девать некуда...
Кто не щипал украдкой зелёные ягоды с крыжовника, высунувшего свои ветки сквозь штакетник чужого палисадника, ну и что, что свой в огороде саженцами из питомника привезён, и ягоды у него, что твоя слива…
Тот никогда не поймёт, как сладок плод с чужого поля.
Потом я, конечно, пройдусь по соседям: кому дерево подрежу, с кем семенами поделюсь, а кому и Белого налива корзинку отнесу.
Но, это будет потом… А сейчас мои пальцы быстро и аккуратно – воруешь, так не пакости, срывали стручки и наполняли прихваченный с собой мешочек.
Азарт гулял в крови – а ну, как попадёшься.
Ещё немного… Ещё этот, и этот, и вот этот…
И вдруг… рядом словно кто кузнечными мехами заработал. А в ушах раздался сильный, мерный стук.
Попалась…
Я упёрлась ладонью в землю…
И проснулась…
И никуда я не упиралась – моя ладошка, нахально спрятавшись под полой мужской рубашки, вовсю наслаждалась гладкостью кожи, с которой соприкасалась. Да ещё и поглаживала. Конечно же, я её отдёрнула.
Под щекой поднималась и опадала широкая, твердая грудь.
А под правым ухом отбивало ритм чужое сердце, вызывая вполне себе резонные вопросы – где я? с кем я? куда опять вляпалась? и как из этого выбираться?
От неизвестного тела исходил лёгкий аромат луговых трав, а в смесь к нему шёл терпкий запах дорожной пыли. Да и пÓтом пованивало.
Стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить соседа по кровати, попыталась призвать к ответу память. И она очень даже радостно откликнулась, высыпав на меня кучу картинок вчерашнего вечера.
Мы приехали. Нас ждала толпа. Эрина увела закупщика и старосту.
А потом началось… Какая-то, не совсем разумная, студентка – полно парней под носом, так нет же, решила пофлиртовать с не ко времени вернувшимся Бранисом. А Нори только повод дай.
Пока погасили скандал. Пока распихали девчонок по комнатам. Пока прогнали парней в сад, вернее, за дом, где этот сад предполагался, да пока не состоялся.
В общем, головную боль они мне обеспечили. А жизнь меня ничему так и не научила. Травник заварил какую-то отраву, якобы успокоительную, и я, забыв, что не всё местное для меня полезно, её выпила.
Молодец! Что тут скажешь?! Умничка!
До комнаты я ещё как-то добралась. Дверь закрыла, спиной прижалась, на пол сползла, и разревелась. Так себя жалко стало… Ну какая из меня хозяйка? Я к бабушке хочу. Пусть обнимет. Чайком напоит. С плюшками. Пусть скажет: «Всё образуется». Хотя, нет, пусть просто заберёт меня отсюда.
И, когда, я уже буквально потонула в слезах, явился этот...
Кто ж знал, что открытое окно Эрси вопримет как приглашение. Извиниться ему, видите ли, приспичило.
А теперь он дрыхнет, а я ломай голову: как его вытурить, чтоб на глаза кому не попался.
Впрочем, а чего я одна-то страдаю? Нам обоим выбираться надо поскорее. Вон солнышко уже нежно тронуло занавеску. За окном слышаться звуки просыпающегося села.
Задрав голову, подняла руку и дёрнула за аристократический нос.
— Эрси! Гадёныш! А ну просыпайся!
Рука, обнимавшая меня за плечи лишь сильнее сжалась, втиснув в крепкое тело.
Вот уж нет уж... Я ткнула пальцем в рёбра нахала. Парень дёрнулся, и на мгновение ослабил захват. А мне и этого хватило – быстро усевшись, повернулась и, подтянув колени к груди, упёрлась ступнями в зад и поясницу маркиза.
— А ну вставай! — Напрягла ноги, и слегка подвинула парня к краю. — Не встанешь сам, сброшу! — Пообещала я, и хлопнула по наглой ручонке, пытавшейся зацепиться за спинку кровати. Хорошо так хлопнула. От души. — Эрси, ты лучше не беси меня слишком.
— А не слишком можно? — Гадёныш соизволил наконец приоткрыть один глаз, и тут же поехал к краю. — Ладно-ладно… Встаю. А где – доброе утро, милый?
— Слушай, аристократ недоделанный, у меня голова болит…
— А не надо пить что попало, — Эрси потянулся и, резко сел.
— Сама знаю, — буркнула я. Оглядела свою будто коровой пожёванную одежду, и пригрозила: — Если тебя здесь застанут, женишься, как миленький!
— Уже миленький! Так ведь я и не отказываюсь, раз уж ты просишь. Женюсь. — последнее слово донеслось уже с пола. А грохоту-то, грохоту, словно бегемот рухнул.
— Леди Стефания, у вас всё в порядке? — раздался за дверью голос Нария.
— Стул уронила. Доброе утро, Нарий!
— Леди Велли просит спуститься к завтраку.
— Стулом меня ещё никто не называл, — поднимаясь, прошептал Эрси.
— Заткнись, придурок! — едва слышно отозвалась я, и громче добавила: — Сейчас приду.
Встав с кровати, я медленно повернула голову сперва вправо, потом влево. Жить можно.
— Эрси! Проваливай по-хорошему! — я пихнула маркиза к двери.
— Эй! Я чуть не упал!
— Ну, не упал же. Уйди ж ты, наконец. Мне переодеться нужно.
Вот вроде и одежду Аюга удобную сшила, но спать в ней... Казалось, что каждый шовчик на моём многострадальном теле отпечатался. Влажная ткань натёрла кожу подмышками.
— Топай! Топай! — Я подталкивала Эрси в спину.
— Подожди! Дай ботинки… — Он едва успел подхватить обувку с полу.
— За дверью наденешь! — Быстро обогнув его, я распахнула створку… Твою ж!
— Доброе утро, леди Стефания!
— А Нарий… Доброе утро! — Эрси протиснулся мимо остолбеневшей меня, и смылся.
— Нарий… — Мужчина смотрел на меня с равнодушным холодом в глазах. — Это не то…
— Держите! — завизжал кто-то в конце коридора, и между нашими ногами проскочила какая-то мелкая, мохнатая живность.
Мы дружно посмотрели ей вслед.
— Куда?! — раздалось от лестницы, и пушистое недоразумение, поджав задние ноги, проехалось задом по полу, развернулось и понеслось в обратную сторону.
— Поймала! — Босая, в одном халате, накинутом на ночнушку Илирса торжественно показал нам висящего вниз головой поросёнка.
— Это кто? — поинтересовалась я. — И почему в комнате держишь?
— Это пушити. Дикая степная свинья. — Девушка перехватила животинку, и пристроила её в руках, как младенца. — Правда милый? Краса-а-вчик...
— Они, кажется, попадают под соглашение? — спросил Нарий.
— Да. Запрещены к ввозу, — кивнув, подтвердила зоолог. — Но я всё оформлю. — Взглянув на меня, пообещала она, прижимая нервно повизгивающего зверёныша к себе. —Селянка их случайно купила. Вернее, она не селянка, городские дом сняли, решили хозяйством заняться. И купили. Ей как домашних их продали. Она меня позвала. Зарегистрировать. А тут, такие милашки… Ты ж мой красавчик, — девушка чмокнула поросёнка в макушку, меня аж передёрнуло: не, ну это ж ненормально – свинью целовать, – и скрылась за дверью.
Высыпавший в коридор народ разошёлся по своим комнатам.
— Нарий… Я…
— Вы вольны поступать как хотите, леди Стефания. — Мужчина прервал мою жалкую попытку оправдаться.
А я обиделась. Как-то даже неожиданно для себя, обиделась. Мог бы и выслушать. Не преломился бы!
— Я спущусь в столовую чуть позже. — Горжусь собой – мой голос звучал спокойно. И пофиг, что внутри всё тряслось от злости, и на себя, и на Эрси, и на непробиваемого Нария.
С моим появлением в столовой повисла тишина. Да, вот такая я, неожиданная. Если те, кто прибыл со мной уже видели необычную для местных одежду, я имею в виду, джинсовый кобез, то остальные изумлённо таращились на меня.
— Леди Стефания! — влетела Делла, плюхнулась на стул и, отдышавшись, договорила: — Там к вам!
Я было дёрнулась, но сидевший рядом Нарий коротко приказал застывшей с тарелкой в руках экономке: — Ставьте! — А потом, склонившись ко мне сказал: — Вы хозяйка, они посетители. Подождут.
Подождали. И то правда, я и так уже замотанная-забеганная, а, если меня ещё и голодной держать, так ведь я… ух!
Возле комнаты, исполнявшей роль моего кабинета, стояла колоритнейшая группа.
Высокая женщина, лет тридцати пяти, в потрясающем головном уборе, типа пирамида, надетая на голову одной стороной, с длиннющим “клювом” надо лбом. Глядя на её закрытое, чёрное платье украшенное серебристой вышивкой вдоль широченных рукавов и по подолу, лежавшему складками на полу, я даже придумать не могла кто она.
Платье её более молодой спутницы, было того же фасона, но не столь богато отделано. И головной убор, похожий на тканый, белый шлем с воланом, опускавшимся на плечи.
Просто бал-маскарад на выезде.
Две невысокие, пожилые женщины в серых простых платьях стояли вплотную к двери, словно прикрывая подходы к ней, и явно были не намерены пропускать вперёд нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу жреца.
— Мы вас давно ждём! — заметив меня высказал претензии Иль Фрей.
— Так и не ждали бы. — Огрызнулась я. Нет, я понимаю, если бы мы договаривались, а я опоздала. Прав Нарий, пора на место местных ставить, а то оглянуться не успею, а на шее уже ожерелье вот таких вот умников будет. — Доброе утро! — Поздоровалась я с дамами. Мне вполне себе так вежливо кивнули. — Сообщили бы заранее, я бы вовремя пришла. И, вообще, повезло ещё, что я не уехала.
В кабинет я вошла первая, поздоровалась с дочками Лен-Дали, интересно, когда они отдыхать успевают – выглядят, хоть сейчас на подиум, и потопала открывать окно. Вроде и убрали, и помыли всё, а запах пыли и стройки прям как смог в воздухе висит.
Хорошо ещё, что рама не клинит. Вдохнув свежесть наступающего дня, и оглядев бардак вместо сада, повернулась к гостям.
Как я предполагала бабульки жреца оттеснили, но, на удивление, пропустили вперёд “ворону” со спутницей.
— Садитесь, пожалуйста! Я леди Стефания. Хозяйка крепости. — Я села за стол, мои гости тоже – высокая на средний стул, пожилая слева от неё, жрец справа. Спутницы женщин встали за их спинами.
— Главная... — переводчик споткнулся. — Старшая… Вер… Самая главная жрица, — наконец нашёл он решение, — молельного дома скорби. — это высокая.
— Самая главная жрица молельного дома печали, — уже увереннее представил он пожилую.
— Чем могу помочь? — Честно говоря, совсем не хочется лезть в дела местных религий, но, раз уж пришли, не выгонять же.
— Мы слышали о вашей просьбе, высказанной жрецу Плодородия, и пришли… — начала пожилая.
— С просьбой установить новый возраст для вступающих в брак, — продолжила высокая.
— Молельный дом печали предлагает шестнадцать лет.
— Молельный дом скорби имеет в своём составе двух целителей, и предлагает проводить обследование девушек на предмет их здоровья и возможности зачатия и рождения ребёнка без ущерба здоровью девушки. — Круто. Как по написанному.
— Да вы… — Жрец, побагровев, зло уставился на женщин.
Они синхронно повернули головы в его сторону, и хором так: — Заткнись!
Как вежливо…
— Дом скорби был основан в год, когда была произведена закладка фундамента крепости. Мы ведём летопись этих земель. И перепись умерших. — Женщина подняла руку, и её спутница положила ей в ладонь толстую тетрадь. Жрица опустила перепись на стол. — Здесь сведения о смертях за последние сорок лет, с того момента, как я возглавила дом скорби. Книга содержит имена девушек, не достигших пятнадцати лет, и детей, рождённых юными матерями.
Твою ж…
— Дом печали ведёт свою перепись, — на стол легла ещё одна тетрадь, чуть потоньше.
— Это обычай наших предков! — вмешался жрец. — И не нам его менять! Это веление…
— По закону, — перебила я его, — хозяин земель имеет право менять возраст вступающих в брак по своему усмотрению. — Фу-у… Получилось… Почти так же, как у жриц. Посмотрю. Возраст мы поднимем. Обязательно. — Подтянув тетради к себе, пообещала я.
— У нас есть… — начала высокая.
— Ещё одна просьба, — подхватила пожилая. Интересно, они всегда так… — Одна из наших… — переводчик опять начал заикаться, видимо, религиозные понятия в него по минимуму вложили. — Жриц… — сдался он наконец. — Содержит в городе приют для сирот.
— Вернее, содержала, — поправила её жрица скорби. — В прошлом году она заболела, и дела приняла её племянница.
— Она решила проводить аукционы. Говорит, что раз на детей затрачены деньги, то они должны их отработать.
— В прошлом году мы успели выкупить всех. Но, подобное не должно повториться.
— А что я-то могу сделать?
— Вы можете выкупить и сам дом, и детей. — Жрица печали посмотрела мне в глаза.
— А почему вы сами не займётесь? — Детей мне жалко. Очень. До уже поступивших слёз. Но, бли-и-н, я ж совсем не разбираюсь что можно, что нельзя. Вляпаюсь, и всем хуже будет.
— Не могут. — Жрец плодородия был доволен, что может уколоть собеседниц. Аж лысинка заблестела.
— Не можем, — подтвердила жрица печали.
— Почему?
— В молельный дом печали принимают людей, не способных справиться с какими-то событиями их жизни. Мы даём им немного отдохнуть. Подумать. Принять решения. Но, мы не имеем право принимать детей.
— Те, кто решил укрыться в доме скорби, в обычную жизнь не возвращаются. Они отказываются от имущества, от общества, и остаются в доме навсегда. Мы тоже не имеем право принимать детей. Человек должен полностью осознавать, что обратной дороги не будет.
— А вы? — я повернулась к жрецу.
— Так мы же храм… К нам приходят. А в молельных домах живут.
— Но, разве вы не можете взять приют под свою опеку?
— А кормить чем? — Жрец пожал пухлыми плечами. — А учить их кто будет? А одевать?
— Девочки, — обратилась я к дочерям Лен-Дали, — сходите кто-нибудь за Эриной, пожалуйста!