Глава 32
Где-то я слышала – если совершил ошибку, не признавай её, просто скажи – как интересно получилось.
Вот и я, сидя в столовой дома скорби, утешала себя, что хоть что-то у нас получилось. Всё-таки, в конце концов, переругавшись вусмерть, дамы договорились, что каждая группа выдвинет свою представительницу, ну и, в итоге, получим что-то вроде женсовета.
Желающих оказалось... хоть лопатой греби. Правда, ровно до того момента, как Верховная скорби предупредила, что возглавит совет кто-нибудь из дома печали. И все разом сообразили – чаепитий-посиделок не будет: жрицы и сами упашутся, и остальных заездят.
На том и разошлись. Селянки, вразнобой, но громко пообещав нам, что вот к завтрему, точно-точно, списки сделают, переговариваясь, двинулись по домам.
А у нас дела… А у нас хлопоты…
Мы спустились по улице. По дороге я ещё отметила, что стоит разразиться одному приличному ливню, и в грязи утонем по колено: ни тебе каменного мощения, ни даже самых примитивных деревянных тротуаров, а канавы заросли так, что только до хороших таких размеров вымахавшая трава подсказывала где они вообще имеют место быть. Надо будет Эрине сказать. Галечки бы.
Блин! А у нас моста нет… Не хозяйство, а дыра на дыре.
Может академию поторопить… Пусть побыстрее старшие курсы шлют. Работы море – напрактикуются…
Задумавшись, я не сразу заметила, что мои спутники остановились, ну и влетела в спину впереди идущего стража, хорошо, что Нарий уже к моей привычке шагать не глядя приспособился, подхватил вовремя.
Парень шагнул в сторону, освобождая обзор. И… я опешила… Вау! Такого сарая я даже на фотках в инете не видела… Метров пятьдесят в длину, не меньше. И с десяток дверей.
Плоский холм за ним напоминал альбомный лист, расчерченный на квадратики и прямоугольники. Загоны. Вот на сколько взгляда хватило. Много загонов.
Мужики нам не обрадовались, да кто их спрашивать будет, если мне приспичило познакомиться с хозяйством.
Селяне сгружали с телег брусья и ещё чего-то, и выводили проходы от загонов к дверям сарая.
— По ним овец будут гнать, — ответил на мой ошарашенный вид жрец. — Вот туда, — он протянул руку, указывая направо, — после стрижки. А сюда, — мах налево, — до.
— А что? Стригут всех вместе?
— Раньше каждый сам за себя, — Иль Фрэй оглянулся, проверил – не исчезла ли жрица скорби. Обнаружив её разговаривающей с кем-то из селян, он успокоился и продолжил:— Но, это не устроило лорда Мафрин. Кто-то успел, кто-то нет. Потери хозяйству. Так что, по его приказу стали стричь разом всех. При нём же и сарай построили: места достаточно, чтобы не смешивать шерсть. Ну, а после его смерти уже по привычке. Да и оценили – удобно ведь. Выделен один участок. А так гоняли бы по селу. А, когда стадо идёт… — Мужчина поморщился.
Ну да… Стадо на улице, удовольствие то ещё. Особенно, если у какой коровы настроение дурное, или как Зорька у тёть Риты – дурная на всю голову животина, а молока давала… Только доить успевай. Тёть Рита порой и на пастбище бегала сдаивать.
— Хотите посмотреть сарай внутри?
— Хочу, — не раздумывая, согласилась я и, пока мы топали до него, пару раз споткнулась – ну, нет, дорогами точно надо заняться, задала вопрос, который давно вертелся в голове: — Зачем жрицам такие рукава? Это ж неудобно постоянно прихватывать их, чтоб землю не мести.
— Чтобы скрыть лицо. Вот так, — жрец остановился и сложил руки перед собой друг на дружку. Ничего не поняла.Иль Фрэй, глянув на меня, видимо догадался об этом, и объяснил подробнее:— Человек сидится на особый табурет, жрица накладывает ладони на голову, и рукава закрывают лицо. Не её лицо. Его лицо.
— Зачем? Лицо зачем закрывать?
— Она служит… — бедный переводчик снова споткнулся, но выкрутился — молодец! — Кладовщику.
Ну да, ну да, а мне сразу стало так всё ясно-понятно…
— Кладовщику? — Я насмешливо выгнула бровь. И снова получилось!
— Три брата. Шесть лиц. Вас что? Вообще ничему не учили? Где вы учились? — под конец фразы жрец чуть ли не кричал. А вот это зря! Нарий как глянул на него, так тот едва языком не подавился.
Я напрягла мозги, пытаясь вспомнить – говорила ли я, что иномирянка? По всему выходила, что вроде как нет, но, память-то девичья… Кто её знает, вдруг что и утаила.
— Три брата, — смирился с моей необразованностьюИль Фрэй.— Сеятель. Светлый лик дарует хорошую жизнь и урожай, то есть благополучие. Тёмный – тоже жизнь, но… — Мужчина вздохнул. — Такую… Не очень. Ему служу я. Жрецы печали служат… У разных народов и имя разное – Рыбак, Ловец, Охотник. Светлый лик помогает целителям в излечении или даёт лёгкую смерть. Тёмный несёт болезни, от которых вымирают города. И смерть долгую и тяжёлую. Она, — мужчина взглянул в сторону жрицы скорби и, снова вздохнув, на секунду поджал губы. — служит Кладовщику. Определяет посмертие – светлое или тёмное. Взвешивает хорошее и плохое в человеке. Вот и дошли, — обрадованно воскликнул он.
— А? Рукава?
— Потом, — отмахнулся жрец и припустил чуть ли не бегом от меня. — Спросите у самой жрицы, — бросил уже через плечо.
Потом, так потом. Немного прояснилось. Пока хватит. Просто больше надо слушать, и рот поменьше открывать, тогда и не вляпаюсь ни во что.
— Чего это он такой вздрюченный? — спросила я у Нария.
— У него недосбор за эту зиму. Скоро перевести должны, а он действительно влюблён в жрицу скорби.
— В каком смысле недосбор?
— Каждый житель должен отдавать в казну храма пятую часть дохода. А хозяйство, сами видите… Люди только-только на свои нужды нарабатывают. Жрец мог позвать сборщиков из центрального, столичного храма или из ближайшей обители, они бы точно налог собрали, но он не сделал этого. Его накажут.
Я прикинула – двадцать пять процентов они должны мне. И это простые селяне, у тех, кто ещё и дома арендует, процент выше. Эрина как-то мне растолковала что и по чём. Пять процентов – храму. Плюс что-то им нужно вкладывать – в тот же инструмент, в новых животных, и ремонт домов за их счёт. Ау, справедливость! Ты где заблудилась? С такой-то обдираловкой как они вообще справляются, да ещё пытаются барахтаться.
И вообще, я уже привыкла к Иль Фрэю. Так что ручки прочь от нашего жреца!
— Решили не отдавать? — В голосе Нария послышалась насмешка. Я повернула голову. Ан, нет, ошибочка: мужчина улыбался по-доброму. Чуть снисходительно, правда, да пофигу – переживу.
— А жреца всё одно не отдам! Моё! И неча трогать! — грозно высказала вслух свои мысли, и сама заулыбалась: получилось как-то по-детски.
— Прошу! — Спутник придержал для меня створку, открытую другим стражем, который зашёл внутрь впереди нас.
Мои комплименты барону. Устроено всё было по высшему разряду. Тщательно отшлифованная, красноватая древесина стен, столов и перегородок. Ровный, глиняный пол. Ровный, не в том смысле, что скользкий, нет, просто ровный.
Вдоль обеих длинных стен располагались небольшие загончики. В сквозном, от одной короткой стены до другой, проходе в два ряда расставлены столы с прибитыми к ним сбоков ящиками. И у каждого стола большая, плетённая корзина на колёсиках.
Чистый запах дерева, сена и ещё чего-то, но ни навоза, ни животных, а какой-то мягкий, цветочный аромат. Даже не ожидала – что я в коровниках не бывала что ли? Там запашок тот ещё…
Крут, видать, барон-то был. Столько лет прошло – а всё на мази.
При нашем появление работавшие обнажёнными по пояс мужчины метнулись к брошенным то тут, то сям, рубахам, а к нам поспешил староста.
— Леди Стефания! — склонился он передо мной.
— Здравствуйте! — Твою ж… Как его зовут-то?
Стало неловко, но Нарий в который раз пришёл мне на помощь: — Покажите, пожалуйста, как здесь всё устроено.
— Да-да, конечно. Загоны, — староста указал на левые. — Эти для сортировки. Первую мы делаем на улице. Но ошибки бывают. Нельзя смешивать шерсть одной породы с шерстью от другой. Распорядители смотрят, чтобы этого не произошло. Они же следят за сменой ножниц. Вот здесь, — мужчина подошёл к столу и достал из ящика ножницы странной формы. — У нас есть инструмент на кристаллах, но после смерти барона стало некому его зарядить. — Он выжидательно уставился на меня.
Нарий махнул рукой, и к нему быстро приблизился один из стражей.
— Сходите за практикантами. Надо зарядить инструмент. Проследите.
— Ой! А вы уже здесь! Очень хорошо! — раздался звонкий голос Илирсы. Девушка, появившаяся в дверях, отмахнулась от пытавшегося остановить её селянина. — Отстань! Леди Стефания! Они не позволяют мне осмотреть овец. Говорят – женщина! — Зоолог фыркнула. — Можно подумать… — Селянин успел-таки схватить её за запястье. — Да скажите же ему, что я у вас работаю!
Глупо получилось… Надо было самой с ней сходить. И местных понять можно – явилась незнакомка и права качает.
— Прошу прощения, Илирса! — Староста вытаращился. Блин! Видимо, не по рангу мне прощение просить… — Леди Илирса – зоолог с дипломом академии. Это… Вот…
— Она нанята леди Стефанией. Надеюсь, проблем не будет. — Нарий – вы подарок от моей непутёвой судьбы!
— Нет… Конечно, нет, — староста энергично помотал головой. Потом ткнул пальцем в плетёную корзину. — Сюда, значит, складываем шерсть, овцу – туда, — палец ткнул в загоны правой стороны. Ну и, закупщик. Смотрит. Оценивает. Я… Мы… Ждём… — Он дёрнул плечами. — Всё. Вроде.
— А расценки вы знаете? — Не смолчала Илирса.
— Так… Это… Управляющий же договаривается.
Да-с… Не утешает...
— А как сортируете? — наседала зоолог.
— Так… По породам, — староста затравленно оглянулся на сгрудившихся за его спиной работников.
— А толщину, длину, загрязненность учитываете? — не унималась Илирса. Вытянув руки вперёд и согнув их в локтях, девушка что-то прошептала, и альбомчик уже знакомый мне плюх ей на ладошки. Глаза её собеседника с надеждой взглянули на меня.
А я чего… Я ничего в этом не смыслю, так что стою. Молчу. Не отсвечиваю…
— Думаю, — теперь уже и я с надеждой посмотрела на Нария, — мы всё посмотрели. Можем идти, — я старалась говорить спокойно, но последняя фраза прозвучала словно я разрешения спрашивала.
— Да-да… — задумчиво пробормотала Илирса. Прищурив глаза она вглядывалась во что-то в конец прохода. Сунув талмуд подмышку девушка повернулась к нам и посмотрела на меня. — Вы идите. Я справлюсь.
И всё-таки от вопроса, когда мы подошли к жрице скорби, я не удержалась.
Надо отдать должное женщине, читать нотацию о моей неучёности она не стала. Головой повела, и одна из её спутниц тут же опустилась на колени перед ней. Жрица положила той ладони на темя, и рукавами закрыв её лицо.
— Человек, отрезается от мира и оставаясь с собой наедине, признаёт свои прегрешения. Первая ступень – он садится на табурет. Вторая – встаёт на колени. Первая и вторая требуют укрытия. Третья – нет, человек стоит, глядя мне в лицо.
— А почему так?
— Каждый из нас сознаёт, когда и где он поступил плохо, но, гордыня не даёт признать свои ошибки. Первая ступень смирения помогает вспомнить и произнести вслух. Легче говорить, если не видишь собеседника. Вторая – встать на колени – многие расценивают это как унижение, на деле же, то же воспитание смирения. Третья является так же и первой на пути к покаянию.
— Это только у вас или у печали так же?
— Мы не рассказываем о других домах и храмах. Если вам интересно, лучше будет спросить у их жрецов.