Глава 6. Вера

Я помню, как менялись мои ощущения. Когда я была маленькой девочкой, меня этот город пугал неимоверно: огромные угрюмые задания угрожающе нависали над моей маленькой головой, мимо мчались машины, гремели троллейбусы и трамваи, издавали страшные звуки безобразные автобусы. Даже если мама или бабушка обещали мне покупку куклы, я все равно не хотела ехать в детский магазин, являвшийся тогда воплощением желаний большинства советских детей. Я боялась, что высоченные дома могут на меня упасть. Когда в 2001 году по телевизору показывали, как медленно и необратимо падают здания торгового центра в Нью-Йорке, я убедилась, что такое действительно бывает – они могут падать. Это было так, как будто страшные детские сны вдруг ожили и начали происходить наяву. Как будто я была права с самого начала: здания слишком высокие, слишком хрупкие, чтобы быть такими высокими. Они обступают нас, давят и не дают дышать. Они опасно наклоняются и в отличие от Пизанской башни не простоят так долго. В детском мире я боялась, что меня потеряют и никогда, несмотря на объявления по громкой связи, не найдут. Я не могла нормально рассматривать игрушки, чтобы как следует насладиться процессом выбора, потому что ходила по магазину, вцепившись в руку взрослого. «Да стою я здесь, рядом. Никуда не денусь», – говорили мама и бабушка, но я им не верила. Точнее, я думала, что далеко не все в этой жизни зависит от них. Они-то может и хотят стоять тут, рядышком, а подует сильный ветер и отнесет их на несколько сотен километров от магазина. Ничегошеньки они не смогут сделать, не смогут воспротивиться этому порыву, хоть и будут кричать: «Постойте, тут у меня девочка!» И позже, когда умерла бабушка, я поняла, что и здесь была права. Неизбежно права, безысходной такой правотой. Унесло порывом ветра от меня мою бабушку, кричи не кричи. Это только в «Волшебнике Изумрудного города» вернули девочку обратно в родной город, а в жизни – унесет, так унесет. Я помню, как переехала к бабушке, когда мне было восемь лет. Она жила возле зоопарка в сталинской высотке. Здание подавляло, здоровые скульптуры, призванные, видимо, его украшать, производили гнетущее впечатление. Подъезд был огромным холлом, украшенным безвкусной лепниной, коврами и люстрами. Около лифта сидела пожилая женщина, строго следившая за всеми входившими и, на всякий случай, выходившими людьми. Моей бабушке она улыбалась, как лучшей подруге, и мы всегда задерживались возле лифта на десять-пятнадцать минут минимум, чтобы они смогли обменяться последними новостями. – Она работает в КГБ, – объясняла потом мне бабуля, – с ней надо быть любезной и не портить отношения. Суть аббревиатуры КГБ я не понимала, но спрашивать, что это, боялась. Женщина у лифта иногда мне снилась ночью, представая в самых разных устрашающих образах. Когда же мама объяснила, что КГБ – это шпионы, разведывающие и разнюхивающие тайны обычных людей для предотвращения заговоров против нашей страны, я немного успокоилась. У нас с бабулей тайны были, но они не были так глобальны, чтобы навредить целой стране. Тем не менее, теперь я ждала окончания разговора бабушки и консьержки с большим терпением – если Родине надо знать наши секреты, пусть знает и спит спокойно. До того, как переехать к бабушке, я жила с родителями на окраине Москвы в серой многоэтажке, стоявшей среди бесчисленного множества аналогичных зданий. Я даже начала там ходить в школу, в которой моим единственным развлечением была игра в футбол мячом-точилкой с соседом по парте. Мы гоняли мяч указательным пальцем, а ладошкой другой руки делали ворота. Учительница нас ругала, рассаживала, но мы упорно через какое-то время снова садились вместе. Родителей вызывали в школу, а мы не сдавались и крепко держали оборону, наплевав на чистописание и правила сложения малых чисел. Иногда я сейчас думаю, где-то там моя первая любовь? Ведь это была именно она, я уверена. Я не хочу представлять того мальчишку, чье имя давно стерлось из моей памяти, пузатым, лысеющим мужичком. Я представляю себе его похожим на Сергея: высоким, импозантным мужчиной с сумасшедшим шармом и обаянием… И вот, закончив первый класс, я оказалась у бабули. Потом выяснилось, что родители мои развелись, а бабушка, святой человек, решила дать дочери шанс снова устроить свою личную жизнь, забрав меня к себе. Я пошла в другую школу, и постепенно начала влюбляться в центр Москвы. Прежде всего, мне понравилось то, что высоких домов там было совсем мало. В основном они были представлены той самой высоткой, в которой мы жили с бабулей. Во-вторых, бабушка часто водила меня в кафе и рестораны на Тверской. Конечно, это не то, что сейчас, когда на каждом углу по ресторану. Но в то время, есть мороженное в кафе у телеграфа было настоящим наслаждением. А уж если мы обедали в Арагви, то я вспоминала об этом долго-долго, представляя себе столы с белыми накрахмаленными скатертями, массивными столовыми приборами и тарелками с золотым ободком. Официанты, обслуживавшие нас в ресторане, казались мне тогда эталоном мужской красоты, этакими апполонами. После школы бабушка частенько водила меня куда-нибудь пообедать, потому что сама она готовить не любила. Когда жив был дед, у нее даже работала приходящая кухарка. Потом бабушка стала жить одна, питаясь, как говорила мама, одним воздухом. Конечно, взяв меня к себе, бабушка пыталась развивать кулинарные навыки, но в целом, оставалась верна своему кредо: «Если кто-то умеет готовить лучше меня, почему бы этими чужими талантами не воспользоваться себе во благо». Мы, конечно, не всегда ходили в рестораны, чаще довольствуясь обычными столовками. Умения столовских поварих назвать талантом было сложно, но по сравнению с бабулей, это, безусловно было, как минимум, некоей способностью. Сама бабушка ела мало. – В определенном возрасте, если хочешь по-прежнему хорошо выглядеть, надо сидеть на диете вечно, – объясняла она мне нежелание заказать себе побольше. – Но, бабуль, ты итак очень-очень стройная. Зачем тебе сидеть на диете вечно? – спрашивала я, засовывая в рот очередной кусок шашлыка. – Я стройная, потому что на диете, а не потому что ем пирожные и торты, – терпеливо говорила моя спокойная бабуля. Несколько лет спустя я стану умнее. Я пойму, что меня к себе бабушка взяла, чтобы скрасить страшное одиночество, накатившее на нее после смерти мужа, которого она любила безумно до последних своих дней, отказываясь принимать ухаживания других мужчин. Я пойму, что на диете она сидела из-за язвы, мучавшей и съедавшей ее, несмотря на правильное питание. Язва открылась тогда же, когда умер дедушка. – Любовь – это, когда не можешь без человека жить, – сказала мне бабуля незадолго до своей смерти, – а если все-таки живешь, то мучаешься от боли, которую не унять ничем. Это, когда человек, уходя на время или навсегда, уносит с собой часть тебя, как будто забирает твою руку или глаза, какой-то жизненно важный орган. Любой врач скажет: «У вас ничего серьезного, и все на месте». И только ты знаешь, что чего-то не хватает. А если любимый не возвращается, то ты так и сидишь всю оставшуюся жизнь инвалидом. В новой школе я познакомилась с Ритой. Мы стали лучшими подругами, и я до сих пор не пойму, почему. Мы были совершенно разными. Она жила в полной семье, обедала и ужинала дома, потому что ее мать прекрасно готовила, делала исправно все уроки и шла рано спать. Я жила с бабушкой. Сбережений на сберкнижке должно было ей хватить на годы вперед. Тратили мы сбережения вместе, ведя довольно своеобразный для тех лет образ жизни. После обеда в кафе или столовой мы гуляли по старым московским улочкам, проходя порой все бульварное кольцо. Затем возвращались домой, и я пыталась сделать домашнюю работу. Бабуля не помогала мне никак. «Я ничегошеньки не помню из школьной программы, – сказала она, когда я впервые обратилась к ней с вопросом, – позвони подружке или спроси завтра учительницу». В то время как я делала уроки, бабушка читала газеты и журналы или раскладывала пасьянс. Из всех газет она предпочитала «Литературку», чтение которой начинала с последней страницы. Периодически бабушка прерывала мои занятия чтением вслух каких-то смешных рассказов, напечатанных в очередном номере. Иногда она звала меня пить чай. Я с радостью бросала учебники и шла за стол. За чаем мы цитировали особенно насмешившие нас фразы с шестнадцатой страницы Литературки, раскладывали вместе пасьянсы или слушали радиопередачи. Спать я шла, когда мне заблагорассудится – бабуля на часы никогда не смотрела и мой распорядок дня не контролировала, за исключением подъема в школу, который мы обе ненавидели всеми фибрами нашей души. – К сожалению, мы должны это делать. Выбора у нас нет – в стране обязательное среднее образование, – шутила по утрам бабушка, поднимая меня с постели. Впервые я попала в оперу в десять лет. Бабушка решила: «Пора». Она купила мне розовое платье с оборками и билеты на прекрасные места в партере. Я влюбилась в Большой с первого взгляда – люстра, свисавшая многочисленными хрустальными сосульками с потолка, тяжелые портьеры, безмолвно стоявшие на страже тайны, которую сцена еще не готова была нам раскрыть, бархатные стулья и бесконечные ложи, простиравшиеся, казалось, куда-то далеко в небо, ввысь за люстру, в никуда. Мне понравилась музыка, оркестр в едином порыве взмахивавший смычками, бьющий в тарелки, пробегавший по клавишам и струнам арфы, дующий, что есть мочи в трубы; оперные певцы в смокингах и солидные певицы в длинных платьях с кринолинами, и декорации, нависающие над сценой. Домой мы шли пешком, преодолев все расстояние в едином порыве, обсуждая увиденное, смеясь, а иногда даже пританцовывая и напевая. В итоге я легла спать совсем поздно, и на следующий день не пошла в школу, потому что ни я, ни бабушка просто не смогли проснуться. Мама не часто нас навещала. Она звонила по телефону, спрашивала, как мы там поживаем, и, услышав, что у нас все в порядке, прощалась. Когда мне было одиннадцать лет, мама снова вышла замуж, но так и не забрала меня от бабушки. Ни я, ни она не хотели менять свой образ жизни. Я не любила ее нового мужа, хотя, может быть, он был не так уж и плох. Папа навещал меня чаще, чем мать, но тоже приезжал не очень регулярно. Вскоре после того, как вышла замуж мама, он женился, у него родился ребенок, и с тех пор он стал появляться в моей жизни еще реже. Только бабуле я поверяла все свои тайны, радости и печали. Мы были совершенно счастливы вместе. До того самого дня, когда бабушка серьезно заболела. У нее обнаружили рак, и врачи ничего не смогли сделать, чтобы ее вылечить. Она умерла очень быстро, в больнице. Мама продала бабушкину квартиру, а меня забрала к себе. Мне было четырнадцать. Я отказалась переходить в другую школу, упрямо вставая в шесть утра, чтобы вовремя добраться в центр. После уроков, я шла в одно из наших с бабушкой любимых кафе и заказывала кофе. На большее у меня денег не было. Все, что мне давала мама, я тратила на мороженное или кофе вместо обеда в школьной столовой. Я сильно похудела, но это меня радовало – я становилась такой же стройной, как бабуля. Я поздно возвращалась домой, отказываясь ужинать с мамой и ее мужем. Я просто сидела в своей комнате, рисуя или фотографируя виды из окна фотоаппаратом, который подарила мне бабушка. Я не плакала. «Детка, от слез появляются морщины». Я страдала молча, загоняя свое горе поглубже в душу. «Любовь – это, когда не можешь без человека жить, а если все-таки живешь, то мучаешься от боли, которую не унять ничем», – я вспоминала бабушкины слова, все больше и больше проникаясь их горьким смыслом. Рита оставалась единственным звеном, связывавшим мое прошлое с настоящим. Она осталась со мной тогда, помогла преодолеть тот страшный период времени. Она часто приглашала меня к себе домой и настаивала на том, чтобы мы вместе делали уроки. Благодаря ей я перешла в девятый класс, а после и относительно прилично закончила школу. Вместо того, чтобы продолжать рисовать или фотографировать, я поддалась на уговоры мамы и Ритиных родителей, и поступила вместе с подругой на экономический факультет. К тому моменту мама снова развелась, и я сняла квартиру, чтобы дать ей шанс опять начать свою личную жизнь сначала. Я всегда жалела, что мама продала бабушкину квартиру. Проработав несколько лет в банке, я скопила нужную сумму и въехала в новый дом неподалеку от высотки. В саму высотку въезжать было слишком больно, и покупать квартиру там я не стала… Я шла по улицам Стамбула с красной розой в руках, вспоминая свое детство, обращаясь к мужчине, который мог бы идти рядом со мной. Я поверяла ему свои тайны и страхи, я делилась с ним своей болью. Я рассказывала о пожилой женщине, что сидела у лифта, о скульптурах, о люстре и коврах, о ресторане Арагви, о столовых и кафе, которые давно уже закрылись и существуют только в моем воображении. Мне захотелось плакать. Я чувствовала себя очень одинокой, имея только Риту в качестве плеча, в которое можно всегда уткнуться, чтобы найти спасение. И все-таки теперь у меня есть Сергей. У меня есть муж. Я знаю, что у нас никогда не будет детей, мы никогда не будем ссориться, мы всегда будем соглашаться друг с другом по всем-всем вопросам, нам всегда будут нравиться одни и те же вещи. Он всегда будет рядом, очень близко, каждый день. Возможно ли такое в настоящих, нормальных семьях? Думаю, нет, не возможно. У меня одной такой вот идеальный муж… Я вошла в холл отеля. Еще три дня в Стамбуле. Я проживу их за двоих, бабуль. Как будто мы обе здесь, две женщины, наслаждающиеся жизнью и не думающие про завтрашний день…