Глава 6. Сергей

Он навсегда запомнил их такими: наслаждающимися жизнью и не думающими про завтрашний день. Оба легкие на подъем, красивые и как будто летящие, парящие над землей. Мама, невысокая женщина, с веселыми кудряшками на голове и задорным, взглядом, как у комсомольцев из старых советских фильмов. Папа, высокий, худой очкарик, рано полысевший, но оставшийся в душе таким же хулиганистым мальчишкой, каким был во время учебы в школе. У них обоих было потрясающее чувство юмора. Иногда Сереже казалось, что они смеются постоянно, не переставая. Потом после их смерти у него в голове не раз неожиданно начинал звучать этот смех: мамин заливистым колокольчиком рассыпающийся вокруг, папин, чуть более басовитый, но тоже раскатистый и объемный. Первые годы они жили в коммуналке. Все втроем в одной небольшой комнате. Туда вечно набивалась куча народу – у родителей друзей было не счесть. Сережа обожал сидеть вместе со взрослыми допоздна, часто засыпая прямо за столом. Папа тогда брал его на руки и переносил в кровать. Сережа сквозь сон продолжал слышать отдаленные голоса взрослых, в конце концов проваливаясь в то состояние, когда ничего уже не слышишь, хоть из пушек пали. Утром в комнате оказывалось, как по волшебству прибрано. От вечеринки накануне не оставалось и следа. Мама приносила из общей кухни яичницу на большой сковороде, шипящую и подмигивающую Сереже желтыми глазами. Он сразу начинал хотеть есть и бежал быстрее в ванну умываться. Когда он возвращался, родители уже сидели за столом. Посредине гордо возвышалась сковорода, вокруг нее – масленка, хлеб, сыр и докторская колбаса. Перед каждым стояла чашка с обжигающим чаем. Папа резал яичницу и раскладывал по тарелкам. Этот ритуал с небольшими вариациями повторялся каждый день вне зависимости от того, был ли он будний или выходной. В будние дни из-за этого, конечно, приходилось вставать пораньше, но Сережа не возражал. Запах еды действовал на него лучше любого будильника. В школу он приходил уже полностью проснувшимся, сытым и довольным жизнью. Каждый год летом они все вместе ездили на юг. Квартирка без удобств, дикий пляж, ягоды в тазу, которые мама каждый день мыла в неимоверных количествах. Вечером родители пили красное вино, а он ел ягоды. Родители, как всегда, громко смеялись. Сережа не всегда вникал в суть разговора, да ему и не важно было, о чем там они говорят. Главное – это ощущение счастья и защищенности, которое исходило от мамы и папы, чокавшихся гранеными стаканами с казавшимся почти черным вином. Вместе они перестали ездить на юг после того, как Сережа закончил второй курс юридического. У него появилась своя компания, с которой он ездил отдыхать уже самостоятельно. К этому времени родители переехали в отдельную двухкомнатную квартиру. У Сережи появилась своя комната, и он перестал засыпать под хохот гостей. Он перестал просыпаться из-за запаха яичницы, потому что мама теперь ее жарила на кухне. Постепенно он перестал и вставать пораньше к совместному, семейному завтраку. Институтские вечеринки заканчивались под утро, поэтому просыпался Сережа поздно и бежал в институт, порой не съев вообще ничего. Когда родителей не стало, Сергей часто жалел о том упущенном времени, которое он потратил на тусовки с друзьями и на женщин. Он мог бы проводить его с родителями также как в детстве, сидя с ними за одним столом, отдыхая у моря или просто втроем у телевизора. Вместо этого в институтские годы и позже, работая адвокатом, он все больше отдалялся от них. В какой-то момент родители даже начали его раздражать своими вопросами о том, когда он собирается жениться, своими волнениями по поводу его работы, в которой он всегда, не стыдясь, пользовался всеми возможными способами для достижения цели. Выигранные дела множились как грибы после дождя. Деньги тоже. К тридцати годам Сергей купил себе отдельную квартиру и стал видеть родителей совсем редко. Они угасли быстро и ушли один за другим. Несмотря на все связи и деньги, которые Сергей использовал для их лечения. Они, как две кометы, пролетели по звездному небу, оставив после себя только щемящие воспоминания. – Я так мало уделял им внимания, – изливал Сергей душу Владу, – мы мало общались последние годы. Можно сказать, что и не общались вовсе. Так, перекидывались общими фразами. – Не надо себя винить. Это нормальные отношения взрослых детей и их родителей, – пытался объяснить Влад другу. – Детство не вернешь. А у тебя ностальгия именно по тому времени, по детству. – Нет, ты не прав. Надо было что-то делать. Надо было жениться, наконец. Они так хотели внуков, – не сдавался Сергей. Со временем боль притупилась, но иногда Сергею под утро вдруг начинал мерещиться запах поджаренной яичницы. Он слышал мамин смех, чувствовал ее руку на своем лбу. Ему хотелось схватить ее и удерживать в своей руке долго-долго, чтобы, открыв глаза увидеть ее улыбающееся лицо. А за ней обязательно будет стоять папа, накрывающий на стол. И он побежит в ванну, теряя на ходу тапки, чтобы быстрее сесть с ними вместе завтракать. У него утихнет боль в груди, он успокоится и поклянется не покидать их никогда, не оставлять так надолго. И тогда, может быть, ему удастся предотвратить и их уход, он поймает тот момент, он что-нибудь сделает, успеет сделать, задержит, остановит, бросит вызов смерти. Они вместе поедут отдыхать, его будут закапывать в песок, фотографировать. В тазу будут плескаться спелые ягоды, которые так чудесно есть теплым южным вечером под звуки цикад, плеск волн и их смех. Сергей открывал глаза и видел рядом очередную подругу, по-хозяйски раскинувшуюся на его постели. Она спала и еще не осознавала, что в этот самый момент все ее милые планы на совместную жизнь с успешным юристом, холостяком и вообще приятным во всех отношениях мужчиной, рушатся как карточный домик. Ни одна из женщин по большому счету не была виновата в разрыве. – Скажи ты ей, пусть яичницу пожарит, в конце-то концов, – шутил Влад, – встанет чуток пораньше и пожарит. Сергей понимал, что дело вовсе не в завтраке. Его преследовал образ родителей, модель семьи, которую он потерял. Воссоздать ее с кем-то казалось гиблым делом, и однажды он почувствовал, что потихоньку начинает забывать, как все это было когда-то. Звуки и запахи детства отступили в прошлое, оставив его наедине с самим собой. Затерявшись в огромном мире, среди себе подобных, он потерял надежду встретить женщину, которая помогла бы ему справиться с болью и избавиться от чувства вины. Он выкапывал грязные истории из жизни тех, против кого выступали его клиенты. Всякий раз Сергей убеждался, что семейная жизнь родителей являлась, пожалуй, счастливым исключением из правила, что ему просто повезло прожить такое полное приятных воспоминаний детство. Жестокие мужчины, дерущиеся за кровью и потом доставшееся им имущество, отнимающие у матерей детей в качестве мести за прожитые совместно годы. Озлобленные женщины, пытающиеся оттяпать хоть что-то в качестве компенсации за свою типа любовь, использующие детей в качестве разменной монеты в борьбе за деньги, шикарные особняки и жизнь на берегу средиземного моря. Сергею одинаково противны были обе стороны. Вопрос стоял только в оплате. Бороться он был готов за кого угодно. Морально-этические принципы давно остались похоронены вместе с родителями и памятью о прошлом. Он вспомнил, как они пошли в Большой. Достать билеты туда было практически невозможно. И вот папа приносит маме на день рождения конверт. А в нем – три билета на балет. Сидели они тогда также далеко, как и сейчас в Стамбуле. Даже выше. Прямо под потолком, рядом с огромной люстрой. Вниз Сереже было смотреть страшновато, но он нагибался и разглядывал в бинокль снующих в партере людей. На маме было выходное платье, на папе костюм. Пахло духами, хлопали сиденья, по всему залу пробегал шорох разворачиваемых программок. Папа вслух читал содержание балета, отпуская по ходу дела свои обычные шуточки. Сережа с мамой тихо смеялись, стараясь не вызвать неудовольствие более воспитанных в культурном плане соседей по ложе. Потом они долгое время в оперу не ходили. Только уже в перестройку мама с папой вдвоем покупали билеты и, зная, что Сергея звать бесполезно, шли в театр одни. Оставшись без родителей, он стал ходить на оперу и балет регулярно, прослыв эстетом и большим любителем классической музыки. Женщин эта его черта умиляла. – Это же такая редкость! – щебетали они восхищенно. – Обычно мужчины в театре спят. Ну, или вообще туда не ходят. – Меня приучили родители в детстве, – немного привирал Сергей. – Замечательные родители! – женский пол повисал на его руке и призывно смотрел в глаза, демонстрируя готовность идти за ним хоть в оперу, хоть на край света. «Замечательные», – повторял про себя Сергей, в очередной раз чувствуя, насколько чужой сейчас рядом с ним стоит человек. За границу он их свозить не успел. «Маме бы понравилось в Вене, например, уверен. Этот город такой же легкий, как она. Весь наполненный музыкой и смехом, летящий. Она бы шла также легко, как моя незнакомка. Папа бы подарил ей розу и, не переставая, шутил бы по поводу и без повода. Но и в Стамбуле ей бы понравилось – вообще не помню, чтобы она чем-то оставалась недовольна», – Сергей снова вспомнил скрывшуюся в холле отеля женщину. На сей раз она представилась ему не в своем голубом платье, а в том выходном, мамином, который она давным-давно надела в Большой. Платье он увидел четко в малейших деталях, как будто он его на ней видел только вчера. – Сереж, ты улыбаешься как-то странно, – Олин голос ворвался в поток мыслей неожиданно, – это на тебя опера так подействовала расслабляющее? – Да, да. Опера, – Сергей увидел свое отражение в зеркале лифта. Что-то в лице сорокалетнего мужчины, смотрящего на него из зеркала, вдруг напомнило ему мальчишку из старого, семейного альбома с черно-белыми фотографиями…