Глава 11

— Дядь Серёж, а вы здесь откуда? — восклицаю удивлённо и подхожу к машине, остановившейся неподалёку от остановки. — И где ваша внучка?

Мужчина весело щурится.

— Дома, где ж ей быть. А я ненадолго по делам отъехал. Подарки ей привёз, да с куклой не угодил. Говорит: «Деда, ты мне с синими волосами привёз, а я хочу с розовыми». Вот, еду теперь искать с розовыми, — разводит руками и широко улыбается. — А ты куда собралась?

— К маме в больницу, — отвечаю, машинально поглядывая на дорогу.

Маршрутки всё нет.

— Сама только из больницы и уже по автобусам носишься? — дядя Серёжа качает головой, оглядывая толпу народа, который всё прибывает на остановку. — Садись в машину. Показывай дорогу.

Отрицательно мотаю головой.

— Нет, ну что вы… Не надо. Я сама доеду.

— Тогда давай по-честному, — хитро прищуривается. — Я тебя везу к маме, а на обратном пути ты помогаешь мне выбрать куклу. Лизонька сказала, что без куклы с розовыми волосами она меня будет любить меньше. А меня меньше нельзя — я всё-таки транзитный дед. Набегами бываю.

Транзитный дед.

Весело фыркаю, секунду колеблюсь… Обхожу машину и всё-таки сажусь.

По дороге узнаю, что завтра дядя Серёжа уезжает обратно.

— Если хочешь, могу захватить тебя, — бросает он между делом.

Улыбаюсь и, чтобы не рассмеяться, прикусываю губу.

Глеб… если бы ты знал, как вовремя вчера появился.

Стоп.

Элина, выдыхай.

К маме приезжаю в неожиданно хорошем настроении.

Она рада. Очень.

Садимся с ней на кушетке в коридоре.

Мама улыбается, держит меня за руки и не отпускает.

— Как учёба? Что нового? — спрашивает.

— Мам, — сжимаю её пальцы, — ты же позавчера по телефону спрашивала. Всё хорошо. Оценки нормальные. Долгов нет.

— А преподаватели тебя не обижают? — она гладит меня по голове, как маленькую.

— Конечно, не обижают. Наоборот, ставят в пример другим. Гордятся.

Вру без зазрения совести. Но моей маме — только так.

— И я горжусь, — она моргает, пряча слёзы. — И Серёженька тоже гордится.

Давлю острый укол в сердце.

Серёжка для мамы всегда живой.

Когда ей получше и отчим не лютует, она ездит на кладбище. Сидит там часами. Рассказывает новости. Делится радостями и печалями.

Возвращается тихая, опустошённая. Говорит, что Серёженька снова просил её не плакать — ему не больно. И потом долго спит.

Мы с Иринкой ходили по врачам. Нам сказали, что с мамой всё в порядке. Просто так ей легче переживать утрату.

— Ты к нему ездила? — тихо спрашивает мама.

— На этой неделе не успела. Приеду в следующие выходные и съезжу, — обещаю.

Мама кивает. Она рада, что «Серёженька видит всех».

— А как там Митенька? — едва слышно спрашивает мама.

Поджимаю губы.

В груди начинает медленно закипать злость.

— Я у него не была. У Иринки ночую, — гашу эмоции и отвечаю как могу ровно.

— Я за него переживаю… Он там один.

— Мам, он там не один и с голоду не умирает. Сама же говорила, что к нему кто-то ходит.

Закрываю глаза и медленно вдыхаю.

Тихо. Всё будет хорошо…

— Так это ему только продукты приносят… — мама прячет глаза. Снова готова заплакать. — Ты бы съездила к нему. Прибралась, помогла.

Помогла бы я ему. Костылём поперёк хребта.

— Мам, я не поеду. Давай не будем об этом.

Всё-таки злюсь.

— Элиночка… — голос мамы дрожит. — Он звонил. Угрожал. Сказал, если не приеду, он меня и здесь достанет…

Всё-таки мама плачет.

Внутри всё сжимается в тугой узел.

Вот что за тварь? Убить его мало. Даже здесь ей от него покоя нет. И плевать ему, что у неё сердце больное.

— Почему ты не сказала Иринке, что он тебя достаёт? — спрашиваю, едва не срываясь.

— Я же всё понимаю, Элиночка… Вы сердитесь на него. Но он же мой муж… Съезди, Элиночка. Помоги ему.

— Хорошо, — соглашаюсь, лишь бы мама перестала плакать.

Из больницы выхожу мрачнее тучи.

— Что-то не так с мамой? — дядя Серёжа моментально ловит моё настроение.

— Нет… с мамой всё нормально, — выдавливаю.

Притворяться не хочется.

Да и зачем?

Здесь я не стерва. Обычная девчонка. А дядя Серёжа — случайный знакомый. Перед такими маску надевать бессмысленно.

— А врачи что говорят?

— Говорят, идеальная больная, — усмехаюсь краешком губ. — Режим соблюдает, на процедуры ходит. После санатория, если получится её туда отправить, будет «здорова в пределах возраста».

— Санаторий — это хорошо, — мягко кивает дядя Серёжа. — А что, пока не получается?

— Пока нет, — пожимаю плечами, рассматривая ногти. — Очередь большая. Но мы с сестрой решаем. Если получится, сразу после больницы отправим. А если нет…

Вздыхаю и отворачиваюсь к окну.

Даже думать не хочу, что мама скоро вернётся в привычный ад.

— Получится, — тихо говорит дядя Серёжа. — Обязательно получится.

Киваю.

Не хочу грузить его своими проблемами, поэтому цепляю на лицо весёлую улыбку, поворачиваюсь и подмигиваю:

— Ну что, едем в торговый центр за куклой с розовыми волосами? Не будем расстраивать Лизоньку?

— Едем, — дядя Серёжа бросает взгляд в зеркало и выезжает со стоянки.

В торговом центре выбираем самую модную и красивую куклу с розовыми волосами. Дядя Серёжа сияет, как ребёнок. Мне и самой смешно, глядя на него. Даже настроение повышается.

По дороге забегаю в отдел к тёте Лене.

Пока дядя Серёжа бродит между стойками с женской одеждой, извиняюсь, что временно выбыла из строя. Списываю всё на зачёты по субботам. А потом коротко рассказываю новости о маме.

Тётя Лена сокрушённо вздыхает. Она уже пару раз ездила к ней, обещает заскочить ещё в середине недели.

— Эль, ты-то сама как, справляешься? — спрашивает, тихонечко засовывая в карман моего рюкзака какую-то купюру.

Я краснею, пытаюсь вернуть, но тётя Лена обижается. И мне, к своему стыду, приходится принять помощь.

— Тёть Лен, я всё отработаю, — обнимаю её.

— Конечно, моя хорошая, — улыбается она.

После мы с дядей Серёжей заглядываем в кафе на первом этаже. Он набирает контейнеры с салатами и готовое мясо в панировке.

— Это чтобы Маришке моей меньше готовить, — объясняет, будто оправдываясь.

Выходим на улицу, садимся в машину.

— Куда тебя отвезти? — спрашивает он. — Только не говори, что на остановку. Темнеет уже.

Мне неловко, но я всё-таки называю адрес отчима.

— Далеко ты вчера добиралась, — он качает головой. — Чего сразу не сказала, что в другом районе живёшь? Я бы довёз, мне не трудно.

— Это я у сестры ночевала, — отвечаю, — пока мама в больнице.

— Боишься одна?

— Нет. Там отчим живёт, а мы с ним немного не в ладах.

— Так может, не стоит туда идти?

Может, и не стоит. Совершенно точно не стоит.

— Я маме обещала проведать.

Говорю и только сейчас ловлю себя на мысли, что этот почти незнакомый человек каким-то образом вытянул из меня половину моей жизни.

Хорошо, что мы уже подъезжаем.

Договариваемся с дядей Серёжей на завтра, что он подберёт меня в пять на той же остановке, где и сегодня.

Прощаюсь, выхожу из машины.

Совершенно нет настроения идти в эту квартиру.

Перебарываю себя.

Захожу в тёмный подъезд. По скрипучим ступеням привычно поднимаюсь на второй этаж. И так же привычно прислушиваюсь.

За картонной дверью тишина.

Может, спит?

Только бы трезвый.

С трезвым хоть как-то можно разговаривать. Точнее, даже не разговаривать, а словесно отбиваться от оскорблений и унижений.

А вот с пьяным сладу нет.

И самое мерзкое — трезвея, он всё помнит. Всё. Но не раскаивается. Никогда.

Садист.

Моральный урод.

Ему нравится унижать людей. Вот только после того, как он стал инвалидом, его грушей для битья стали не местные алкаши и асоциальные личности, а мы с мамой.

А после того, как я уехала, — только мама. И иногда ещё такие же пропитые, как и он, дружки.

Тихонько открываю дверь. В нос сразу бьёт тяжёлый смрадный запах. Из зала доносится богатырский храп.

Всё-таки где-то достал бутылку.

Включаю свет. На полу валяются вещи вперемешку с обувью.

Свинья.

На цыпочках прохожу на кухню.

Там не лучше.

Грязная посуда навалена в раковине, на столе и даже на полу. Рядом осколки горшка и рассыпанная земля.

Мамин любимый цветок.

Заворачиваю его в старую газету и кладу в сумку. Отвезу Иринке. Может, выживет.

Снова оглядываюсь. Появляется стойкое желание сбежать.

Не из страха.

Отчима я не боюсь. Всё, что мог сделать в жизни поганого, он уже сделал.

Но эта вонь и грязь в квартире просто невыносима. И уборщица из меня сейчас так себе.

Я очень устала. Хочется лечь. Просто лечь и не двигаться.

Не нужно было приезжать сегодня. Не нужно было слушать маму. Лучше бы я вернулась к Иринке. А завтра у неё выходной. Приехали бы вдвоём и всё отмыли.

Разворачиваюсь, чтобы уйти.

И… слышу стук костылей.

— А-а, явилась, — злобно прищурившись, тянет отчим, выходя из зала и надвигаясь на меня громадной пьяной тушей. — Нашлялась и приползла? Шлюха. Как и мать твоя. Тоже где-то шляется. Бросила меня одного. А в глаза-то всё «Митенька» да «Митенька». Проститутка. И дочерей вырастила проститутками.

Внутри всё вскипает. Ярость огненной лавой заполняет лёгкие. Пытаюсь вдохнуть, но рёбра пронзает острая боль.

Всё плывёт. Перед глазами расползается красная пелена. Хватаю ртом воздух, но становится только хуже.

Пячусь назад, в кухню, но через несколько шагов натыкаюсь спиной на подоконник. Отчим подходит вплотную, упирается в костыли и нависает надо мной.

— Что молчишь? Язык проглотила? Мало я тебя бил? Мало.

Отклоняюсь. Холодное стекло обжигает лопатки сквозь толстовку.

Болезненный вдох…

— Пошёл ты на хрен! — вырывается из меня. — Я тебя не боюсь! Ненавижу!

В глазах темнеет, в ушах стоит гул.

Только бы не отключиться. Тогда он просто меня добьёт.

— И это твоя благодарность?! — взрывается он. — Да ты в ногах у меня должна валяться! Я вас, нищебродов, приютил! Я тебе, тварь, половину квартиры отписал! Ты мне ноги должна целовать!

— Поцелуй себя сам! В жопу! Козлина! — хрипло смеюсь.

Он резко замахивается костылём, и я едва успеваю увернуться.

Стекло разлетается с оглушительным звоном. В кухню врывается холодный осенний ветер.

— Сука неблагодарная! — орёт он, снова замахиваясь.

Бей и беги…

Я больше не думаю.

Отталкиваю его и вылетаю в коридор. Под несущийся в спину мат распахиваю дверь и… почти сразу налетаю на кого-то.

Меня тут же подхватывают, удерживая, и сажают на пол.

Опираюсь спиной на стену, дышу как загнанная лошадь.

В груди жжёт. Голова тяжёлая, будто залита свинцом.

— Ну что ты, дочка… — доносится словно сквозь слой ваты. — Открой глаза.

Кто-то сидит передо мной на корточках.

— Сознание не теряй, ладно?

Быстро мелко киваю.

— Л-ладно…

— Ну вот и договорились. Сиди здесь. Я скоро вернусь.

Дядя Серёжа поднимается, заходит в квартиру и тихо прикрывает за собой дверь.

Я остаюсь сидеть на полу.

Сердце бьётся так громко, что кажется его слышно на весь подъезд. В ушах шумит. Воздух густой, тяжёлый, спрессованный.

И вдруг накатывает другой страх.

Он его сейчас убьёт.

Жду криков. Шума. Ударов.

Но не слышу ничего.

Только собственное дыхание. Рваное. Сбитое. Поверхностное.

Пытаюсь вдохнуть глубже. Не получается. Грудь будто стянули ремнём.

Элина, встань. Открой дверь. Зайди.

Не могу.

Тело не слушается.

Я ненавижу отчима.

Но не хочу, чтобы его убили.

Не хочу, чтобы дядю Серёжу снова посадили.

Лизонька… так и не получит свою куклу с розовыми волосами.

Что за бред лезет в голову…

Почему там так тихо?

Время тянется.

Минута. Две. Может, больше.

Страшно.

Скрип открываемой двери режет по нервам, и я вздрагиваю.

Тёплая крепкая рука ложится мне на плечо.

— Поехали, дочка.