Глава 12

Выходим на улицу.

Холодный чистый воздух врезается в лёгкие. Грудь судорожно вздымается.

— Вы его… убили? — на последнем слове голос ломается.

Дыхание срывается. Я судорожно сглатываю.

— Твоего отчима? — дядя Серёжа хмыкает. — Да ты что. За кого ты меня принимаешь? Просто поговорили. По-мужски.

Он подводит меня к старой перекошенной скамейке, усаживает. Сам садится рядом.

Спокойный. Будто ничего не произошло.

И словно в подтверждение его слов сверху раздаётся глухой удар, звон бьющейся посуды, а следом несётся отборная матерщина.

Вздрагиваю и поднимаю глаза на разбитое окно.

Отчим точно жив.

А вот нам с мамой теперь…

— Всё будет хорошо, — спокойно говорит дядя Серёжа и лёгким поглаживающим движением проводит ладонью по моей спине. — Дыши. Медленно. Вот так. Молодец.

Вдох.

Выдох.

Снова вдох.

Горло сводит, нос предательски щиплет.

Сердито вытираю лицо ладонью, злясь на собственную слабость.

— Разве ж так можно себя доводить, — негромко говорит дядя Серёжа. — Ты сейчас сама на себя не похожа. Хочешь, отвезу в больницу?

— Нет, — отвечаю быстро. — Всё в порядке. Я в норме.

Мысли панически мечутся в поисках выхода.

Маме домой нельзя.

Если с санаторием получится, у нас будет несколько недель, чтобы как-то уговорить её переехать к Иринке. Или к тёте Лене.

Нужно что-то решать. Срочно.

Вот только голова сейчас абсолютно пустая.

Дядя Серёжа снова проводит ладонью по спине, успокаивая.

— Вы очень хороший, дядь Серёж, — говорю тихо. — Но как вы?.. Я думала, вы уже уехали.

— Постоял немного, — он пожимает плечами. — Двор у вас старый. Я в таком вырос. Накатило. А потом стекло посыпалось. Я голос твой узнал.

Сглатываю, нервно сжимаю пальцы.

Он просто хотел помочь.

Он не знает, что отчим — бывший участковый. Что для него это не просто стычка, а личное унижение.

За меня заступился бывший зэк.

Для отчима это — плевок в лицо. Намного хуже, чем наши постоянные перебранки.

Поэтому расплата будет жестокой.

— Дядь Серёж, — выдыхаю, — я хочу уехать. Отвезите меня к сестре. Пожалуйста.

Нужно просто пережить эту ночь. Переспать проблему. Собраться. А завтра, на свежую голову, будем с Иринкой думать.

— Конечно, — спокойно кивает он и поднимается. — Поехали.

В машине откидываюсь на подголовник. Смотрю в окно, ни за что не цепляясь взглядом.

Огоньки города тянутся мутной полосой. Города, который я ненавижу. Потому что здесь живёт мой отчим.

Мимо проплывает знакомая остановка.

Адрес…

— Адрес какой? — спрашивает дядя Серёжа, будто читает мысли.

Называю улицу и дом, показываю поворот.

Он молча паркуется у нужного подъезда.

— Извините, — говорю, не поднимая глаз. — Я испортила вам выходные с внучкой.

— Да брось, — усмехается он. — Ещё есть время. И отпуск большой. Приеду в следующие выходные. Не переживай, дочка.

— Не буду.

Не буду…

— И завтра я тебя жду, — добавляет он уже вслед.

Киваю и выхожу.

— Где ты была целый день?! — с порога налетает Иринка. — Я тебе обзвонилась!

Достаю телефон. Экран забит пропущенными звонками и непрочитанными сообщениями.

Ира.

Милка.

Алеся.

Мама.

И ни одного от Глеба.

— Извини… — бормочу. — В больнице на беззвучный поставила. Забыла снять.

— Я чуть с ума не сошла! Даже маме звонила! Напугала её!

Она тащит меня на кухню и только там видит моё лицо.

— Элина… Господи. Что с тобой случилось?

Рассказываю.

Иринка тяжело опускается на стул.

— Он вообще сбрендил.

— Я не знаю, что делать, Ир, — голос дрожит, и я злюсь на себя за это. — Маме нельзя возвращаться. Я уеду, а она останется с этим. Он на ней отыграется.

Сестра подскакивает, мечется по кухне. Открывает холодильник. Закрывает. Хватает тарелку, накладывает картошку, суёт мне под нос.

— Я заберу её к себе.

— Она не пойдёт, — усмехаюсь криво. — Ты же знаешь. Сколько раз мы уже говорили?

— Значит, будем говорить ещё.

— Или заставим, — резко бью кулаком по столу.

В голову тут же отдаёт тупым ударом. Перед глазами вспыхивают красные точки.

— Твою мать… — шиплю, сжимая виски.

— Тише, — Иринка садится напротив и накрывает мои руки своими. — Не заставишь ты её. Только нервы вымотаешь. Здесь нужно придумать что-то другое.

Что-то другое…

Смотрю на сестру и понимаю, что она права.

Хватит разговоров. Нужно что-то решать.

Ночью не сплю.

Лежу на боку, поджав ноги, стараясь дышать неглубоко. Рёбра ноют тупо и вязко, будто кто-то медленно вкручивает в меня ржавый шуруп.

Закрываю глаза и сразу вижу его.

Перекошенное лицо. Слюнявый рот. Пьяные глаза. И горящую на дне зрачков ненависть.

Меня передёргивает.

Нет.

Сжимаю края одеяла, пытаясь выровнять дыхание.

На кухне тихо звякает посуда. Иринка тоже не спит. Тоже думает.

Мне двадцать. Я умею выживать. Я умею быть сильной.

Только почему сейчас внутри пусто и чёрно, словно в нашей выжженной квартире?

Мама.

Ей всего сорок восемь. А выглядит на все шестьдесят.

Она хрупкая, как и её любимый цветок, который Иринка заботливо посадила в найденный на балконе горшок. Мама выживать не умеет.

Сначала у неё был папа. Каменная стена. Защита и опора.

Когда его не стало, мамин мир покачнулся. Но рядом был Серёжка. Старший сын. Баламут, весельчак, её надежда и опора. Она жила ради него. Ради нас.

Потом…

Потом просто не стало и его.

Мама сломалась окончательно.

Дмитрий Андреевич лишь добил то, что уже трещало по швам.

Сжимаю пальцы в кулаки. Ногти впиваются в ладони

Нет. Так дальше нельзя.

Нельзя оставлять всё как есть. Нельзя продолжать терпеть.

Мне сейчас не нужна истерика.

Мне нужна злость.

Холодная. Чистая. Рабочая.

Переворачиваюсь на спину. Голова слегка плывёт, потолок расплывается белым пятном.

Закрываю глаза.

«Тихо. Всё будет хорошо…»

Горло болезненно сжимает.

Будет.

Обязательно будет.

Только для этого мне придётся стать ещё жёстче.

И кажется… я уже знаю, с чего начать.

Утром едем с Иринкой к маме. По дороге заходим в салон связи и покупаем новую симку.

Пока сестра отвлекает маму болтовнёй, я тихонько беру с тумбочки её старенький кнопочный телефон и выхожу в коридор. Быстро меняю симку, подчищаю записную книжку, оставляя только свой и Иринкин номера. Добавляю ЖЭК, автовокзал, поликлинику и службу спасения.

Мамина симка отправляется в мой телефон.

Теперь, когда бы отчим ни позвонил, он будет натыкаться на меня. Каждый раз.

Пусть думает, что мама под моей защитой двадцать четыре на семь. Пусть бесится. А мама пусть хоть немного выдохнет.

Возвращаю телефон на тумбочку и прижимаюсь спиной к стене.

Первый шаг сделан.

Теперь нужен второй.

Иринка терпеливо пытается уговорить маму переехать. Но это ничего не даёт. Только доводит её до слёз.

Мама сидит на кровати, сжав платок в пальцах. Маленькая. Худенькая. Уставшая.

— Он найдёт… — шепчет. — Он кого-нибудь пришлёт… Вы не понимаете… А у тебя Дениска… Я не могу…

Боится.

Живёт в страхе, который уже въелся под кожу и стал привычкой. И не хочет ничего менять.

— Ириночка… Элиночка… — мама прижимает руки к груди. — Не нужно его злить. Лучше потерпеть. Переждать.

Перетерпеть.

Переждать.

Не злить.

Внутри поднимается ледяная ярость.

Так и хочется закричать: мама, сколько можно терпеть?! Так нельзя! Ты же живая!

Молча раз за разом глотаю ком в горле.

Разговор, конечно, заканчивается ничем. Проще пробить лбом стену, чем вытащить человека из клетки, в которую он запер себя добровольно.

Молчаливые и уставшие возвращаемся домой.

Дениска бросается ко мне с радостным воплем и зовёт играть, но Игорёк, увидев наши лица, молча уводит его в комнату.

Садимся с сестрой на кухне.

Нам нужен дальнейший план.

— Я завтра поеду и попробую снова поговорить с Еленой Андреевной. Неужели совсем ничего нельзя ускорить? — тихо говорит Иринка, поглаживая поникшие листья пересаженного цветка. — Может, есть какие-то дополнительные программы? Квоты? Направление через комиссию? Я спрошу. Должен же быть какой-то способ.

Киваю.

— Может быть, хотя бы какой-нибудь реабилитационный центр поискать? Я уже не знаю, что делать. Но домой возвращаться ей точно нельзя.

Упираюсь локтями в стол, кладу голову на сжатые кулаки.

— Ир, ты только проследи, чтобы она не заметила подвох с телефоном.

— Не переживай. Если спросит, скажу, что старый аппарат, данные слетели. Она всё равно в этом не разбирается. А номер этого козла у меня и так не сохранён. И я к нему не поеду.

Она поджимает губы и зажмуривается. Тяжело вздыхает.

— Продержись эту неделю, ладно? — обнимаю её. — И звони. По любой мелочи.

— Ладно.

К пяти часам собираюсь на остановку. Выхожу из подъезда и вижу подъезжающую машину дяди Серёжи.

Подхожу, открываю дверь.

— Привет, — улыбается он. — А я к остановке подъехал, тебя нет. Думаю, заеду — вдруг ещё не вышла.

Он выходит, открывает багажник и достаёт знакомые плед и подушку. И от этой простой, почти будничной заботы вдруг становится тепло.

Машу в окошко сестре, сажусь на заднее сиденье, подкладываю подушку под бок и укрываюсь пледом.

Как же мне повезло с дядей Серёжей.

Безумно повезло.

— Как ты сегодня? — он бросает внимательный взгляд в зеркало и трогается.

— Нормально, — отвечаю и тут же перевожу разговор. — А у вас как? Лизоньке кукла понравилась?

— Очень, — он весело щурится. — Ты бы видела, как она прыгала. «Деда, это самая крутая кукла в мире!» Потом мультики с ней смотрела. И спать с ней легла.

Смеюсь, и внутри становится легче.

Пока едем, дядя Серёжа рассказывает, как внучка морщится при виде каши, но душу продаст за макароны с сыром, как учит буквы и злится, что никак не даётся «р», как на прощание крепко обняла и прошептала: «Приезжай скорее, деда. Я буду скучать».

Слушаю, и внутри разливается странное спокойствие. Тихое. Тёплое. Простое. Мне этого так не хватало, чтобы выдохнуть, почувствовать хоть какую-то нормальность в этой жизни.

— Спасибо вам, — говорю, когда он замолкает, сворачивая на трассу.

— За что?

— За всё.

Он пожимает плечами.

— Да ладно. Ничего такого.

И это «ничего такого» цепляет сильнее любых правильных слов.

Точно так же, как у Глеба.

Пришёл. Помог. Сделал. Исчез.

Как будто помощь — это норма.

Смотрю в окно.

Глеб… Он ведь такой же.

Только дядя Серёжа — взрослый, прямой, понятный. Как старший друг. С ним не нужно играть роли. Не нужно держать спину прямо. И поэтому рядом с ним легко.

А Глеб…

Он рядом именно там, где я обязана быть стервой. Где нельзя быть слабой. Нельзя расслабиться.

И меня бесит, что рядом с ним моя маска не держится.

Не получается хамить красиво.

Не получается быть холодной.

Я рядом с ним какая-то… другая.

Он не враг. Не друг. И даже не сосед по общаге.

Он — сбой системы.

Человек, рядом с которым моя броня даёт трещину.

И это пугает.

— Ты чего притихла? — спрашивает дядя Серёжа.

— Думаю.

— О ком?

Чуть не срывается: «О парне, который мне не нужен», но вовремя прикусываю язык.

— О жизни.

— О жизни думать полезно, — усмехается. — Но иногда лучше просто смотреть вокруг. И видеть.

Он включает радио. Салон заполняет тихая музыка.

Не знаю, что он хотел сказать.

Дядя Серёжа больше не объясняет. А я не спрашиваю.

Машина мягко плывёт по дороге, словно нет ни кочек, ни ям. Будто мы не едем, а скользим по спокойной воде.

Я знаю, что он делает это специально. Чтобы мне было легче. И за это я ему тоже очень благодарна.

Подъезжаем к общаге незадолго до закрытия.

Прощаюсь с дядей Серёжей, благодарю за всё, но он останавливает:

— Подожди. У тебя же есть мой номер?

— Есть.

— Сохрани. Если вдруг что — звони. Чудес не обещаю, но трубку возьму.

Сердце странно дёргается.

— Спасибо.

Он кивает.

— Береги себя, дочка. И… не замыкайся. Люди разные бывают.

Смотрю вслед уезжающей машине. Делаю медленный глубокий вдох.

Мне нужно несколько секунд, чтобы снова надеть маску.

Вернуть лицо. Вернуть стерву Элину Ларину.

— Добрый вечер, Элина. Как ты?