Глава 19

— Люся… ты охренела?! — хриплый злой голос бьёт по уху. — Что-то не наблюдаю тебя дома, дорогая жёнушка.

Сжимаю телефон так, что белеют пальцы. Не ожидала, что он позвонит так скоро. И вообще… ждала услышать совсем другой голос.

— Забыла, из какой грязи я тебя вытащил? Ты мне ноги целовать должна, — продолжает он знакомую песню.

— Ты ошибся, — шиплю, едва сдерживая раздражение. — Это не мама.

Тишина. Лишь тяжёлое дыхание лупит по вискам.

Сейчас он не пьян. Но и не трезв. И такой опаснее всего.

— А-а… любимая падчерица, — тянет, ухмыляясь. — Ну привет. Чё, при мамке теперь секретарём работаешь?

— Не твоё дело. И секретарём, и личным телохранителем. А ты… больше не звони ей, понял?! Вообще. Никогда.

Каждое слово впечатываю в его залитый алкоголем мозг.

Ненавижу. Всей душой ненавижу.

— Ты мне указывать будешь? — взвивается он. — Думаешь, я боюсь твоего папика, прошмандовка? Да я его…

— Я это уже слышала. Сегодня ночью. Что, не ожидал? — выплёвываю, перебивая. — А теперь только попробуй сунуться, и я ещё раз его натравлю. И не только его.

— Вот как, — неожиданно спокойно говорит он, а потом усмехается: — Так всё-таки ты с этим зэком? Нашла себе покровителя? Они тебя там всей шайкой-лейкой е…

Он смеётся и закашливается, не договорив. А мне и не надо. Я все его выражения давно знаю.

Сердце колотится так, что боль отдаёт в рёбра. Руки дрожат, и я едва удерживаю телефон. Хочется запульнуть им в стену.

Когда же всё это кончится?! Когда он уйдёт из нашей жизни?!

— Это не твоё дело, — едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. — Ты мне никто, чтобы указывать, как жить!

— Надеешься меня им напугать? — он хрипло смеётся. — Передай своему зэку, что я таких пачками сажал. Думаешь, у меня не осталось рычагов?

Наклоняюсь ниже. Сжимаю телефон так, словно готова раздавить. Пульс долбит по вискам барабанной дробью.

Успокойся, Элина. Возьми себя в руки. Он же тебя специально выводит. Жрёт.

Глубоко вдыхаю через нос, игнорируя тупую боль в рёбрах.

— Слушай сюда, — чеканю тихим ледяным голосом, — если ты ещё раз позвонишь маме… Если приблизишься… Если даже плохо подумаешь о ней… Тебя никакие рычаги не спасут. Ты просто однажды исчезнешь. И никто не станет разбираться, почему.

— Ты пожалеешь… — рычит он и сбрасывает.

Экран гаснет.

Руки трясутся. Сердце колотится в горле.

Сижу, уставившись в одну точку.

Не могу… Я больше не могу… Сколько же можно?.. Сколько ещё это будет длиться?..

Тихий короткий стук в дверь.

Не поднимаю голову, и только по едва слышным шагам понимаю, кто вошёл.

Глеб.

Садится рядом.

«Где ты был?!» — хочется закричать.

Но я молчу. Не могу. Нет.

— Элин, всё в порядке? — спрашивает негромко.

Машинально киваю.

Глупо.

Он не верит.

Я и сама себе сейчас не верю.

Зачем я ему всё это наговорила? Я же хотела по закону. Я всё испортила.

— Продолжаем? — добавляет он мягче.

Будто даёт мне возможность спрятаться за работу. За файлы. За схемы. За что угодно. Лишь бы не думать, не анализировать, не говорить.

— Глеб… — голос предательски хрипнет. Приходится сглотнуть. — Можно… пять минут не продолжать?

— Можно.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто протягивает руку ладонью вверх.

Смотрю на его ладонь, длинные пальцы. На шрам от пореза. На большом пальце сбита костяшка. Всё-таки с ним что-то случилось.

Кладу в его руку свою и сжимаю. Мне это сейчас нужно. Очень. Заякориться. Впитать в себя хоть немного его спокойствия.

Он осторожно захватывает мои пальцы, едва ощутимо гладит и молчит. И это молчание… для меня сейчас нужнее любых слов.

Сижу, опустив голову, и изо всех сил пытаюсь удержать дыхание ровным. Рёбра снова болят. Но где-то глубоко под ними больнее. Намного больнее.

Элина Ларина не плачет. Никогда. И ни при каких обстоятельствах. Но почему именно сейчас так хочется отпустить этот вечный контроль? Хоть немного побыть обычной слабой девчонкой…

Но нет. Нельзя.

Пальцы в его ладони дрожат. Стискиваю их ещё крепче и дышу, дышу. Собираю себя по крупинкам.

А после поднимаю глаза.

И впервые за всё время несколько бесконечно долгих секунд не надеваю маску.

Просто смотрю на него.

— Спасибо… Я готова.

Глеб

Дверь общежития хлопает за спиной, в лицо врывается прохладный вечерний воздух.

Кидаю взгляд на часы.

Четыре семнадцать. Успеваю.

Ускоряю шаг, направляясь к полупустой стоянке.

— О! Какие люди.

Поворачиваю голову.

Самерский отходит от припаркованной в стороне машины. Руки в карманах, на лице презрительная ухмылка.

— А я смотрю, что-то знакомое. Где-то я тебя видел, — лениво тянет он. — А потом вспомнил. Это же ты тащил девчонку в «скорую», пока меня тот мужик держал?

Молча жду, пока он приблизится.

— Нехорошо брать чужое, — останавливается напротив. Кривится.

Как о вещи — о ней.

Внутри медленно поднимается ярость.

Но на лице не отражается ни одной эмоции.

— Отойди, — говорю ровно. — Я спешу.

Он делает шаг. Становится вплотную. Приподнимает подбородок и сверлит злым взглядом, обдаёт тяжёлым запахом перегара.

— Слышь… — сплёвывает в сторону. — Она мне тут кое-что задолжала. Сильно. Ты не мог бы её позвать… поговорить?

— Не мог, — прищуриваюсь.

— Братан, ты, может, не понял? — он ведёт плечами, как бы разминаясь. — Это был не вопрос. Я из-за неё тачку разбил. На мне теперь столько бабок висит.

— Я понял. Только это твои проблемы. Она тебе ничего не должна.

Он усмехается.

— Уверен? Или ты за неё впишешься? За эту сучку?..

Я бью первым.

Он даже не успевает закрыться. Просто валится на асфальт.

— Да она вешается на всех. Давалка… — хрипит, хватаясь за подбородок и сплёвывая кровь.

Я делаю шаг назад.

— Ещё одно слово против Элины, и ты пожалеешь. Не смей к ней подходить.

Разворачиваюсь, делаю два шага и… пропускаю удар.

Не потому что не успеваю.

Потому что он бьёт со спины.

Плечо отзывается глухой болью, но дальше всё становится предельно просто.

Коротко. Быстро. Без лишних движений.

Самерский хрипит, почти не успевая сопротивляться.

Нас освещает фарами подъехавшей машины.

Хлопает дверь.

— Хватит, — жёсткая рука перехватывает Самерского за ворот и буквально вырывает из моего захвата, отшвыривая на асфальт. — Я сказал — хватит.

— Эй, мужик, — орёт тот, подрываясь, — что за херня?

Где-то вдали раздаётся вой полицейской сирены.

Выдыхаю сквозь зубы, сбрасывая остаточное напряжение, и машинально кидаю взгляд на часы.

Опоздаю.

И это единственное, что сейчас имеет значение…

…Опаздываю.

Ненавижу опаздывать. Только не к ней.

Смотрю на часы, затем в темноту за окном. И снова на часы.

Пять сорок девять. Я должен был быть у неё в пять.

Телефон в кармане молчит. И это хуже всего.

Значит, она ждёт. Или… уже нет.

Всё сегодня одно к одному.

В голове короткими стуками отдаётся утреннее сообщение:

«Твоя помощь ещё в силе?»

Я хорошо научился читать паузы между её словами.

Она спросила не про реферат. Она попросила… чтобы я приехал.

Машина останавливается. Киваю водителю, выхожу. Накидываю на плечо рюкзак и быстрым шагом иду к больнице.

Плечо ноет.

Сам виноват. Подставился.

Сжимаю пальцы в кулак и тут же разжимаю.

Нет. С этим потом. Сейчас важно другое.

Вхожу в здание и поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Третий этаж.

Коридор знакомый. Белый, не слишком яркий. Пахнет антисептиком и чем-то специфическим, чисто медицинским.

Замедляю шаг, подходя к её палате… и всё-таки останавливаюсь.

Как всегда одно и то же. Дурацкая нерешительность каждый раз, когда вижу её.

Поднимаю руку, чтобы постучать… и замираю.

Изнутри слышится голос. Холодный. Злой.

И дыхание. Сдержанное. Рваное.

Ей нельзя нервничать. Нельзя так дышать.

Сердце сбивается с ритма, пальцы на ручке двери непроизвольно сжимаются сильнее.

Чёрт…

Я слышу, как она едва держится на грани. Как выдавливает из себя холод, чтобы не сорваться.

И это бьёт сильнее любого крика.

Память накрывает раньше, чем я успеваю от неё отмахнуться.

Общага. День заселения.

Шум. Крики. Суета. Запах вермишели быстрого приготовления. Мои соседи по комнате.

Неужели и я в восемнадцать был таким же?

Даже не верится.

Нет.

Я слишком устал. Успел только застелить постель, а потом, наплевав на всё, рухнул поверх казённого одеяла и отключился.

Сначала возник какой-то странный непривычный шум. Следом мне на ноги упало что-то тяжёлое.

— Эй. Вставай и освобождай моё койко-место.

И касание.

Я ещё не проснулся до конца. Тело среагировало раньше головы.

Резкий разворот. Захват.

Переворачиваю нападавшего на кровать, прижимаю запястья…

И вижу… широко распахнутые голубые глаза. В них плещется растерянность и испуг. Губы приоткрываются в немом крике…

Но всё это длится долю секунды.

А потом… щелчок. Её лицо меняется, глаза холодно прищуриваются, а изо рта вырывается резкое:

— Ты совсем охамел?

Я отпускаю её сразу. Стою у кровати, уже полностью контролируя себя. И только тогда замечаю, как она трёт запястья и пристально смотрит на меня.

Она что-то говорит. Ругается.

Я почти не слушаю. Потому что всё ещё вижу ту — первую секунду. Где не было этой… маски?.. Где была просто испуганная девушка с невероятными голубыми глазами…

Коридор больницы возвращается резко.

Из палаты снова доносится её голос:

— Я это уже слышала. Сегодня ночью. Что, не ожидал? А теперь только попробуй сунуться…

В груди неприятно тянет.

Я точно знаю, кто это.

И почему у неё такой голос, когда она отвечает — несдержанный, нервный, почти на грани срыва.

Секунда колебания.

Постучать? Отойти? Дать ей возможность самой?..

Рука сама сжимается в кулак.

Я не вхожу. Не потому что не хочу — потому что понимаю: если войду сейчас, если дам понять, что слышал… она закроется.

А ей нельзя закрываться ещё больше.

Эта девочка не так сильна, как хочет казаться.

Отступаю на шаг, сажусь на кушетку и жду.

Слушаю глухие обрывки разговора и думаю о том, что происходит в её жизни, когда никто не видит. О жизни, в которую она не пускает никого.

Голос в палате стихает.

Я встаю, считаю до десяти, стучу и вхожу.

— Всё в порядке?..

Она не смотрит. Даже не поднимает голову.

Я вижу, как ей плохо. Она не притворяется. Просто не может. Ей нужно время, чтобы снова собраться. Нацепить привычную маску.

— Глеб… Можно… пять минут не продолжать?

Киваю раньше, чем она договаривает. И делаю единственное, что сейчас приходит в голову — протягиваю руку.

Она вцепляется в неё. Дышит тяжело, рвано.

Я не знаю, что сказать.

Да и не нужно.

Слова здесь лишние.

Молча смотрю на её низко опущенную голову, потом перевожу взгляд на наши сцепленные пальцы.

Точно так же она держала мою руку в тот вечер.

Только тогда она была в крови.

Соседи по комнате решили схитрить, оставив меня чистить картошку. Что ж… тоже опыт. Нарубил как мог. Не этому меня учили. А зря.

Чистил, а перед глазами постоянно всплывало её лицо.

Приоткрытые губы. Широко распахнутые голубые глаза. Та доля секунды, когда в них не было ни холода, ни яда.

Стук в дверь.

Я дёрнулся сильнее, чем стоило. Нож скользнул мимо.

— Открыто, — сказал, прежде чем успел подумать.

И снова… эти глаза. И приоткрытый рот.

— Перекись и бинт есть?

Я даже не сразу понял, о чём она, пока она не перехватила и не сжала мою ладонь.

Точно так же, как сейчас…

Моргаю, возвращаясь в реальность.

Её пальцы всё ещё в моей руке — тёплые, дрожащие.

Тогда она спасала меня.

Сейчас моя очередь.

Она несколько раз тихо и коротко выдыхает, выравнивая дыхание. Пальцы медленно разжимаются и выскальзывают из моей ладони.

Она поднимает глаза.

— Спасибо…

И я снова вижу, как это происходит. Как словно по щелчку возвращается привычная броня, как холод затягивает радужки, стирая то, что было минуту назад.

Маска встаёт на место. Холодная и безупречная.

— Я готова, — смотрит прямо.

Если бы я не видел её минуту назад, поверил бы.

Взгляд ровный. Голос спокойный. Спина прямая.

И только пальцы, лежащие поверх одеяла, всё ещё едва заметно дрожат.

Она замечает, что я смотрю, и тут же сжимает их в кулак.

Киваю. Делаю вид, что не обратил внимания.

Беру ноут, кладу ей на колени и открываю файл.

— Тогда давай закончим с доказательной базой. Ты остановилась вот здесь.

Она наклоняется к экрану слишком быстро. Словно спешит спрятаться за текстом. И снова я делаю вид, что не замечаю. Только кладу блокнот и ручку ближе к её пальцам, чтобы ей не пришлось тянуться.

Мы возвращаемся к формулировкам.

Она говорит спокойно. Иногда даже усмехается — той самой своей фирменной усмешкой, от которой перваков, и не только их, бросает в дрожь.

Но я вижу.

Нет… скорее, знаю.

Ей стоит неимоверных усилий держать эту чёртову маску.

Мысли снова возвращаются в прошлое. К расписанию третьекурсников юрфака.

Я выучил его. Сам не понял зачем.

Наверное, хотел видеть её чаще, чем позволяла общага.

Выходил раньше, чтобы пересечься на лестнице, «ошибался» аудиториями, вечерами сидел на лавке.

И думал.

Почему она ведёт себя так? Почему никогда не расслабляется?

Быстрая, резкая, холодная, колкая, часто надменная и язвительная, — она вела себя как королева, скользя взглядом поверх людей и не задерживаясь ни на ком.

И я своим присутствием вызывал у неё лишь раздражение, мешая идеально выстроенной картине мира. Она ни разу не улыбнулась искренне, ни разу не удивилась и не смутилась.

Я не мог понять, зачем ей нужна эта маска? И мне даже стало казаться, что никакой маски нет. Что вот она — настоящая.

Пока однажды не ударил её.

Случайно.

Она отлетела назад, и я едва успел перехватить.

И вот тогда…

Маска слетела. Но это длилось долю секунды, не больше. А потом снова щёлкнул переключатель.

— Ты что делаешь? Не видишь, написано: «Руками не трогать»? — губы презрительно скривились.

Я рванул в аптеку. Принёс мазь.

И она… неожиданно разрешила помочь.

Старалась не морщиться, но я видел, как дрожат её ресницы, как сжимаются и снова приоткрываются губы. Она держалась. Даже тогда — будучи такой беззащитной, открытой.

А потом она словно поняла и распахнула глаза. Голубые радужки мгновенно покрылись льдом.

— Хватит, — сказала, оттолкнув мою руку.

Я ушёл.

Тогда ей было больно снаружи… Сейчас ей больно внутри.

И никакой мази от этого нет.

Я не задаю вопросов. Не говорю, что слышал. Не предлагаю «всё решить одним махом».

Она не примет, знаю.

Поэтому просто сижу рядом: разбираю схемы, черчу стрелки, объясняю механизмы защиты — фиксации, ограничения контакта, юридические предписания.

И понимаю: это и есть моя мазь сейчас.

Не слова. Не жалость.

А инструменты. Знания. Способы защиты.

Она слушает, вникает. И запоминает. А потом впервые за вечер её плечи чуть-чуть расслабляются. Совсем немного. Но я это вижу.

И это главное, что ей сейчас нужно.

Мы заканчиваем ближе к девяти.

Пока я закрываю вкладки и сохраняю файл, она извиняется и ненадолго уходит.

— Я скинул заказчику часть наработки, — говорю, когда она возвращается. — Он посмотрит и, если его устроит, мы продолжим.

Она сжимается. Бросает на меня вопросительный взгляд.

— Но его устроит, — добавляю спокойнее. — Работа очень хорошая. Ты молодец.

Она кивает.

И голос звучит мягче обычного:

— Спасибо, Глеб.

И это «спасибо» — не за реферат.

— Не за что, — собираю вещи.

Медсестра уже дважды заглядывала. Не ругалась — только хмурилась. Нужно идти.

Но так хочется остаться.

Впереди ночь.

И она — один на один со своими мыслями.

— Спокойной ночи, Элина.

— Спокойной ночи.

Выхожу и только в коридоре позволяю себе выдохнуть.

Грудь, оказывается, всё это время была сжата. Словно я сам держался, пока держалась она.

Смотрю на ладонь. До сих пор ощущаю фантомное тепло её дрожащих пальцев. И слышу мягкое: «Спокойной ночи».

Спустившись вниз, сажусь в поджидающую машину и откидываюсь на спинку сиденья.

Некоторое время просто смотрю в окно.

Огни города тянутся длинными размытыми полосами. Машину мягко покачивает на поворотах, а мысли раз за разом возвращаются назад.

В палату.

К телефону, зажатому в тонких, дрожащих пальцах. К голосу, который я не слышал… но сразу понял, чей он.

Подонок.

Мало с ним поговорили.

Мало.

— Глеб.

— М?..

— Как плечо?

Поворачиваюсь к водителю.

— Нормально, — отвечаю нехотя.

Он смотрит внимательно, чуть напряжённо.

— Что-то случилось?

— Нет. То есть… да. Но уже всё в порядке. Что там по нашему делу?

— Движется. Он добро не оценил, значит, в этот раз будет по-другому. А ты бы позвонил отцу…

— Позвоню, — киваю. — А что с этим?..

Замолкаю, прищурившись и сжав руки в кулаки.

— Не переживай. Он до неё не доберётся.

— Отлично.

Отворачиваюсь к окну, закрываю глаза и снова вижу её.

Как она сидит, опустив голову. Как дрожат пальцы в моей ладони. Как впервые за всё время она несколько бесконечно долгих секунд смотрит на меня без маски.

Тихо выдыхаю.

Тихо… Всё будет хорошо.