Глава 22

Тишина в ушах трескается с поворотом ручки и звуком открываемой следом двери.

Я коротко выдыхаю, а Глеб отстраняется и оборачивается.

— Пациентам пора принимать вкусняшки, а посетителям просьба пять минут подождать за дверью, — спокойно говорит вошедшая медсестра, делая вид, что ничего не видела.

Глеб кивает, быстро встаёт, убирает в сторону мешающийся стул и уходит.

Смотрю ему в спину и моргаю.

Элина, ты что творишь? Что с тобой? Зачем ты…

— Давай-ка поворачивайся и устраивайся поудобнее, — обрывает мои мысли Настя. — Подкормим твой жаждущий знаний мозг.

Она весело подмигивает, кивая сначала на один открытый ноут, затем на другой, а потом долго задумчиво рассматривая брошенный на кровати блокнот, вдоль и поперёк разрисованный нашими с Глебом схемами.

Перевожу растерянный взгляд вслед за ней, обозревая рабочий беспорядок, и прихожу в себя.

Да уж…

Надеюсь, она думает, что мы действительно занимались учёбой, а не…

Ложусь на бок и быстро стягиваю лосины, подставляясь под болючую экзекуцию.

— Насть, — спрашиваю после процедуры, — а днём из больницы выходить можно?

Она вскидывает брови.

— Ну мы же не в тюрьме. Можно, если осторожно. И ненадолго. А что? Уже засиделась?

— Ага. Воздуха хочется.

— Воздух — дело хорошее. Но только завтра. Сегодня уже поздно… гулять.

Она весело подмигивает и уходит.

Несколько минут жду Глеба, но он почему-то не возвращается.

Медленно встаю, подхожу и выглядываю за дверь. Он стоит в нескольких метрах, прислонившись плечом к стене и разговаривает по телефону.

Не собираюсь подслушивать и уже хочу вернуться, когда вижу, как напрягается его спина:

— Нет, я не приеду, — говорит мягко. — Знаю, знаю, ты уже не раз говорила… И я тоже…

Вижу, как подрагивают его плечи, и слышу тихий смех, от которого у меня обрывается сердце. С кем он так мягко разговаривает? С кем смеётся?

— Нет, ничего серьёзного… Правда. Просто мне нужно пока быть здесь. Я объясню позже.

Он некоторое время слушает, а я просто не могу сделать шаг назад и закрыть дверь. Меня раздирает от какого-то странного и непонятного чувства. Поэтому я стою и слушаю всё, что он говорит дальше.

— Не переживай, я подключил отца. Хорошо. Извини, я сейчас немного занят.

Он снова слушает, а потом усмехается:

— Нет, просто делаю реферат.

Не знаю, почему последняя фраза больно отдаётся в рёбра.

Отступаю на шаг и бесшумно закрываю дверь.

«И я тоже… Ничего серьёзного… Просто пишу реферат…»

Ты дура, Элина. Напридумывала себе что-то несуществующее. Он просто пишет реферат.

Возвращаюсь к кровати, беру с тумбочки телефон и звоню маме.

Мне нужно встать на привычные рельсы. Перестать расслабляться. Дело, которым я занимаюсь, намного важнее всяких там симпатий и влюблённостей.

От последней мысли выпадаю в осадок. Что? Зачем я это подумала?.. Нет. У нас с ним просто общее дело. Ничего больше.

— Да, Элиночка, — слышу в трубке родной голос и забываю обо всём.

Мама счастлива. Вываливает на меня тонну новостей. Она только приехала и заселяется в палату, разбирает вещи. Но уже успела познакомиться с соседками. Они зовут её на вечерние посиделки в комнате отдыха. Говорят, после восьми вечера там даже устраивают танцы.

Улыбаюсь, слушая мамин голос, и постепенно возвращаю себе внутреннее равновесие. Маме хорошо, а это главное.

К моменту, когда я кладу трубку, а в палату заходит Глеб, я уже полностью собрана и сконцентрирована.

— Всё в порядке? — спрашиваю спокойно, даже немного отстранённо, а потом перекладываю ноут на живот, устраиваясь удобнее. — Ну что, продолжаем? Я поняла, почему ты здесь поменял местами. Можно ехать дальше.

Встречаю его немного прищуренный взгляд своим прямым. Я снова холодная и расчётливая, а всё, что я себе напридумывала, ничего не значит. Это просто временный сбой ослабленного болезнью организма.

Несколько бесконечно долгих секунд Глеб смотрит, будто бы изучает и принимает решение. Известное только ему решение.

— Продолжаем, — говорит наконец, садится, утыкается в ноут и начинает объяснять с того места, где закончил.

Я смотрю строго в экран, не позволяя себе сместить взгляд даже на долю сантиметра.

Сначала это даётся с трудом, но постепенно реферат затягивает, объяснения Глеба звучат всё более понятно, и вот мы уже снова делаем всё вместе — спорим, рисуем, чертим, ищем ссылки.

Словно ничего не было. Ничего.

В девять к нам снова заглядывает Настя. Мы сохраняем файл. Глеб прощается.

— Завтра можно начать с утра, — говорит, повесив рюкзак на плечо, и замирает в ожидании моего ответа.

— Нет, — коротко качаю головой. — Завтра и послезавтра я буду делать домашку. Накопилось много хвостов.

Его брови на какое-то мгновение сходятся на переносице, он словно хочет что-то сказать, но тут же передумывает. Лицо приобретает прежнее спокойное выражение.

— Хорошо. Тогда в понедельник? Или… — он замолкает. Думает. — Напишешь мне сама, когда сможешь?

— Конечно. Спасибо.

— Спокойной ночи, Элина.

Я молча киваю и перевожу взгляд на Настю.

— До свидания, — говорит он ей и уходит.

— До свидания, — улыбается Настенька, заряжая систему.

Ложусь, готовясь к процедуре.

Хочется обхватить себя руками, сжаться в комочек и лежать так, пока не станет легче. Или пока не усну. Но у меня сейчас вкусняшки, которые и так отправят меня подальше от этого непонятного вечера, в котором мысли уплывают не туда, куда нужно, и в котором мне так трудно дышать.

— Поругались? — Настя привычным быстрым движением вставляет иглу в катетер и проверяет подачу лекарства.

— Что? — переспрашиваю, не сразу поняв вопрос.

— С помощником своим поругались, говорю? — она внимательно следит за мерно падающими каплями, а потом удовлетворенно кивает и отходит.

— Нет. Почему ты так решила? — хмурюсь.

Она пожимает плечами.

— Жизненный опыт. Я на своего парня тоже так смотрю, когда обижаюсь.

— Я на него не обижалась, — поджимаю губы и отворачиваюсь.

— Ага. Я тоже так говорю: «Я на тебя, милый, не обижаюсь, но если подойдёшь ближе, чем на три метра, сожру». Отдыхай, милочка. Минут через десять загляну.

Она уходит, а я закрываю глаза.

Я не обижаюсь на Глеба. Просто внутри что-то больно и неприятно скребётся. Словно я наконец сделала что-то очень важное для себя, а жизнь это тут же обнулила.

Мне снятся серо-зелёные глаза и чуть прищуренный взгляд, в котором скользит напряжение, недоумение и… надежда, что я пойму сама.

«Напишешь сама. Когда сможешь», — говорит кто-то.

«Я не могу… сама! — восклицаю, срывая маску, обнажая себя настоящую. — Почему всегда я?..»

«Сама… Когда сможешь…» — повторяет голос, растворяясь в темноте надвигающихся стен.

Я злюсь, кричу, бью руками в стены. Кулаки тонут в вязкой массе, не причиняя боли, но и не давая прорваться сквозь.

Всю субботу меня колотит. Не понимаю, что происходит.

Делаю домашку, звоню маме, Иринке, просто лежу, уставившись в потолок или скольжу взглядом по окну, за которым так некстати зарядил мелкий осенний дождь, и думаю, думаю, думаю.

Никак не могу отделаться от мыслей о Глебе.

Беру в руки ноут и вспоминаю, как мы с ним работали. Отворачиваюсь к окну и слышу его голос. Смотрю на дверь палаты и вижу его взгляд. Утыкаюсь носом в подушку и чувствую его едва уловимый запах.

Пытаюсь собраться, отвлечься, занять голову делом. Но помогает ненадолго.

— Да что со мной?!

Сжимаю руки в кулаки, зажмуриваюсь, медленно и глубоко дышу.

Элина, соберись! Успокойся! Что с тобой происходит?!

Ночью почти не сплю. Не помогают даже вкусняшки, отсыпанные щедрой рукой Сергея Эдуардовича.

В воскресенье после обеда не выдерживаю, открываю чат с Глебом и пишу:

«Можешь приехать?»

Отправляю и сразу же отбрасываю телефон.

Мне всё равно, что он сейчас обо мне подумает. Меня штормит, и я не понимаю, как это остановить.

Телефон вибрирует уведомлением. Не беру. Даже не смотрю. Не хочу вспоминать, как он объясняет кому-то, что он «просто делает реферат».

Встаю, выхожу в коридор и сажусь на кушетку. Обхватываю себя руками, склоняю голову к коленям. Рёбра немного тянет. Не критично.

Сижу так, сама не знаю, сколько. Минуты? Часы?

Иногда мимо проходит кто-нибудь из медсестёр. Реже — пациенты.

Кто-то склоняется, кладёт руку на плечо и участливо спрашивает:

— Милочка, тебе плохо?

— Нет, — едва ощутимо качаю головой. — Я просто жду.

Я просто жду… его.

Тихие быстрые шаги я улавливаю издалека. Но не шевелюсь. Не могу. Я боюсь сорваться. Боюсь… себя.

Он садится рядом. Мягкое прикосновение к плечу.

И всё.

Этого хватает.

Я резко разгибаюсь и утыкаюсь лицом в пахнущую влажным холодным ветром куртку. Вцепляюсь пальцами в мокрую ткань и часто сбито дышу.

Он ничего не говорит. Гладит меня по спине, почти неощутимо прижимая к себе.

И меня постепенно отпускает. Пальцы разжимаются, дыхание выравнивается, из груди уходят паника и страх.

Я понимаю, что это ненормально.

Что так нельзя.

Что это слишком…

Но мне всё равно.

Сейчас лишь это правильно. Впервые за столько лет отпустить контроль. Побыть собой.

Медленно поднимаю голову.

Смотрю в его глаза, с тревогой рассматривающие меня сквозь тонкие стёкла очков.

Он снова ничего не спрашивает. Ничего не говорит. И это тоже сейчас… правильно. Потому что только так мне становится легче.

Я медленно подаюсь вперёд. Тянусь к нему. Сама.

Он не двигается. Даёт мне возможность остановиться. Передумать.

Не передумаю.

Даже если где-то есть та, которую он «тоже». И к которой я так странно его… ревную.

Едва ощутимо касаюсь губами его губ и замираю. Чувствую тепло его дыхания. И тоже дышу. Им. Его воздухом.

Он целует. Легко, осторожно. И так ласково. Едва касаясь.

Его ладонь скользит по спине, щекочет кончиками пальцев шею, мягко гладит скулу.

Наш поцелуй тихий, почти невинный. Но такой нужный. В нём нет напора и спешки. Только тепло и спокойствие.

Дыхание сбивается, губы скользят в сторону… и я медленно отстраняюсь.

Не далеко. Всего на несколько сантиметров.

Чтобы взглянуть в его глаза.

Он смотрит всё так же… И не так. В его взгляде столько нежности, столько понимания.

Я опускаю голову и прижимаюсь лбом к его плечу.

Стыдно мне?

Нет.

Страшно?

Тоже нет.

Скорее… спокойно.

Я не знаю, что говорить. И нужно ли вообще что-то говорить.

Он тоже молчит, и ладонь всё ещё лежит у меня на спине. Но я знаю, стоит мне хоть немного отстраниться, он отпустит.

И я не отстраняюсь.

— Спасибо, что приехал, — говорю тихо.

— Спасибо, что позвала, — так же тихо отвечает он.

Мы сидим неподвижно, пока мимо нас в очередной раз не проходит медсестра.

— Тебе лежать надо, а ты второй час в коридоре сидишь, — недовольно ворчит она. — Я завтра Сергею Эдуардовичу пожалуюсь на нарушение постельного режима.

— И придётся ему писать объяснительную, почему стационар используется не по назначению, — невольно усмехаюсь, выпрямляясь.

Глеб тоже встаёт.

— Пойдём.

Мы возвращаемся в палату, садимся на кровать. Глеб опирает меня спиной на себя и переплетает наши пальцы.

Слушаю его дыхание. Ровное. Спокойное. И сама невольно подстраиваюсь под этот ритм.

Вдох. Выдох.

Внутри меня тихо. Настолько тихо, что я просто закрываю глаза… и позволяю себе не думать о том, что будет завтра. Не просчитывать, как быть дальше. Не анализировать, как мы будем смотреть друг на друга потом.

Потому что сейчас… Сейчас мне ничего не хочется контролировать.

Мне хочется просто быть рядом. С ним.