Глава 26

Слова звучат тихо, мягко. Почти шёпотом. Перекатываются, как мурашки под кожей.

Я, конечно, ничего не понимаю.

Но от того, как он это говорит… у меня внутри что-то замирает.

— …ишин-ши? — пытаюсь повторить последние звуки. — И что это значит?

— И шэн и ши, — повторяет Глеб и едва заметно улыбается. — Это комплимент повару.

— Врёшь.

— Конечно. Я просто сказал, что сам вымою посуду.

— И шин и ше, — смеюсь и киваю. — Моя твоя разрешай. Переводится как: посуду можешь мыть. А я пока пойду, маме позвоню и включу ноут. Здравствуй, реферат. Амнистия закончилась.

Иду в зал и напеваю про себя:

— Шиш-ши, э шин и ши.

Первым делом, конечно же, вбиваю в поиск «И шин ше», но… получаю какую-то абракадабру, в вольном переводе обозначающую «спасибо». Поисковик предлагает другой вариант: «и шин шьен» — «изящный», «утончённый».

— Хм… — кошусь в сторону кухни. — Точно про еду. Не соврал.

Мне даже немного обидно. Он так смотрел, словно о еде думал в последнюю очередь.

С кухни раздаётся шум льющейся воды и тихое позвякивание тарелок.

Ох, Глеб…

Забираюсь с ногами в кресло, беру телефон. Хочется услышать мамин голос.

Несколько минут болтаем обо всём и ни о чём. Главное, ей нравится в санатории. Процедуры, танцы, соседки…

И даже о Серёжке заговорила всего раз. И без слёз. Только сказала, что по возвращении первым делом съездит на кладбище.

Я тихо радуюсь, что она не рвётся туда прямо сейчас.

Это небывалый прогресс.

А уж об отчиме мама не вспомнила вообще ни разу.

Сжимаю пальцы в кулаки. Не стоит поминать чёрта.

Поболтав с мамой, позвонила Иринке. Узнала, что всё в порядке, что она тоже общалась с мамой и рада её состоянию. Сообщила новость о переезде и на всякий случай продиктовала адрес. Вот только не сказала, что переехала не одна. Почему-то решила пока промолчать.

Дениска, как обычно подслушивающий наш разговор, расстроился, что я снова не приеду на выходные.

— Приеду, как только смогу, — смеюсь. — Что привезти: книжку или краски?

— Фломастелы, — хохочет этот непоседа. — Я буду лисовать тебя.

— Мечтаю увидеть свой портрет в твоём исполнении. Ну всё, пока. Целую.

— Пока, тётя Эля. Не забудь купить новую сказку.

— И фломастеры, и книжку, и краски, — фыркнув от смеха, отключаю звонок и оборачиваюсь.

Глеб стоит в проходе и внимательно смотрит.

— Это племянник, — непонятно почему оправдываюсь. — Ему четыре. Мы с ним по сказкам читать учимся.

Он пытается сдержать улыбку, отчего ямочка на щеке словно подмигивает.

Залипаю на ней. А потом делаю шаг и — попадаю в тёплые объятия.

Тянусь вверх, сразу получая то, о чём только успела подумать.

— Твоей «шиншиллы» в поисковике нет, — шепчу, разрывая поцелуй и чувствуя, как под моей щекой вибрирует его грудная клетка.

— Жаль. А что есть? — он тихо смеётся.

— «Шэнь» или «швэнь»… В общем, комплимент повару.

— Отлично, — хмыкает он и утягивает меня на диван. — Значит, работаем?

— Работаем.

Садимся рядом, подтягиваем ноуты и открываем реферат. Глеб разворачивает таблицы, а я перечитываю блок.

Морщусь, удаляю часть вывода и начинаю переписывать.

— Подожди, — останавливает меня Глеб.

Не дожидаясь ответа, разворачивает мой ноут к себе и пробегает глазами по тексту.

— Что? — настораживаюсь я.

— Так не пойдёт.

— Почему?

— Ты пишешь слишком… категорично, — он щёлкает мышкой, выделяя свежий абзац. — Смотри.

Двигаюсь ближе, наклоняюсь и смотрю.

— И?..

— Состояние аффекта не исключает осознания противоправности действий, а лишь влияет на степень самоконтроля лица, что не освобождает его от юридической ответственности…

— И что? — недоумённо вскидываю бровь. — Всё по факту.

— По факту, — спокойно соглашается он. — Но ты формулируешь это как обвинительное заключение, а не как научный вывод.

— Потому что это и есть обвинение, — завожусь и раздражённо откидываюсь на спинку. — Я не собираюсь оправдывать тех, кто бьёт, а потом прикрывается «аффектом».

Я понимаю, что это реферат. Но для меня это не просто текст.

Это про тех, кто бьёт, а потом говорит, что «заслужила». Про тех, кто унижает, считая, что это норма. Про тех, кто годами давит, делая из человека пустое место, уничтожая его личность.

Поэтому, да — для меня важно, чтобы виновный был виновным. Без всяких там «могут» и «в ряде случаев».

— Мы не оправдываем. И не обвиняем. Мы учитываем условия, степени и оговорки, — Глеб не обращает внимание на мой тон, быстро печатает, а потом разворачивает ноут. — Видишь разницу?

— Состояние аффекта способно оказывать влияние на степень осознания и самоконтроля лица, что требует обязательной юридической и психологической оценки в каждом конкретном случае.

Читаю и морщусь.

— Это слишком мягко.

Я не собираюсь оправдывать отчима поехавшей кукушечкой.

— Это доказуемо, — спокойно отвечает Глеб.

— Это лазейка, — упрямо заявляю я. — К тому же, которую можно читать двояко.

— Нет, Элин, — он поворачивается ко мне. — Смысл другой. Ты утверждаешь итог. Я описываю процедуру.

— И чем это лучше?

Он слегка приподнимает бровь.

— Тем, что на защите тебя спросят: «Кем установлено, что не освобождает?» А ты должна ссылаться на экспертизу, судебную практику и нормы права.

Открываю рот… и закрываю.

Бесит.

Не Глеб — ситуация.

— Это не оправдание, Элин. Это фильтр, — мягко продолжает он. — Если человек реально не контролировал себя — это установят специалисты. А если просто удобно прикрывается «аффектом» — так тем более установят. Понимаешь?

— Ну и зануда, — бормочу, не желая сдаваться.

— Только когда дело касается формулировок, — спокойно отвечает он. — Юриспруденция — это не «что думаем», а «как докажем». Чувствуешь разницу?

Молчу.

Снова перечитываю абзац.

И понимаю, что он прав. Глеб не защищает. Он убирает эмоцию, чтобы обвинение устояло в суде.

— Ладно, — признаю нехотя. — Оставляем.

Он кивает и уже собирается вернуть ноут, но я не выдерживаю:

— Но смысл-то я передала верный?

— Смысл у тебя сильнее, чем формулировки, — улыбается он. — Я ничего не переписывал, только сделал так, чтобы его невозможно было оспорить.

Задумчиво барабаню пальцами по дивану.

— Хочешь сказать, что я обвиняю, а ты страхуешь?

— Нет, — он качает головой. — Мы вместе доказываем. Осталось только подшлифовать.

Несколько секунд смотрю на него. Разглядываю профиль, пока он сосредоточено смотрит в экран.

— Ладно, юрист, — фыркаю. — Шлифуй.

— Уже, — отвечает он, не поднимая глаз.

Последние контрольные сверки и оформление Глеб предлагает сделать завтра, но мне не хочется оставлять всё напоследок. Поэтому сидим до полуночи.

— Отлично, — сохраняю готовый файл. — Можно кидать заказчику.

— Это уже точно завтра, — Глеб потягивается, разминает плечи. — Сегодня можно только спать.

Закрываю ноут, убираю его на столик и собираюсь уходить, но на пороге оглядываюсь.

— Завтра и на выходных займусь уборкой. А на той неделе можно позвать девчонок. Отметим новоселье нормально, — подмигиваю.

Он несколько секунд осматривает пространство зала, словно что-то обдумывает, а потом улыбается, кивает и начинает раскладывать диван.

— Хорошая идея. Кстати, тебе хозяин квартиры не звонил? Не говорил, когда знакомый сантехник придёт?

— Не-а, — слежу за его движениями.

Он так и не надел футболку, она сохнет на батарее, поэтому узкая талия и широкие плечи с сухими рельефными мышцами без грамма жира в моём полном зрительном доступе.

— Дашь телефон?

Быстро скидываю номер.

— Завтра позвоню, — кивает он. — Нужно договориться по времени.

— Хорошо. Спокойной ночи, — с трудом отрываюсь от подглядывания.

Я сейчас будто экзамен на силу воли сдаю. И, судя по всему, с треском проваливаю.

Даю себе мысленного пинка, разворачиваюсь и ухожу.

— Спокойной ночи, Элина, — он провожает меня пристальным взглядом. Ощущаю это лопатками.

Иду в ванную, заодно оцениваю, как Глеб справился с уборкой. Парадокс, но убирается он в сто раз лучше, чем чистит картошку.

В спальне долго сушу волосы, а потом забираюсь под одеяло.

Мы вторую ночь ночуем вместе в одной квартире. Но я даже не понимаю, встречаемся ли мы. Поцелуи — это поцелуи. В наше время они могут вообще ничего не значить. А Глеб ничего не говорит.

Совершенно некстати вспоминается подслушанный разговор. Кто же всё-таки эта таинственная «она»?..

Первая половина пятницы проходит в штатном режиме. В обед Глеб скидывает в чат сообщение, что созвонился с сантехником и договорился на завтра до обеда.

После пар заходим в общагу и, пока я сижу у девчонок, Глеб собирает постельное и кое-какие вещи.

Я и сама не понимаю, как так получилось, что он потихонечку перебирается ко мне. Вчера зубная щётка, футболка на батарее. Сегодня постельное бельё…

Вот и в глазах девчонок стоит тот же вопрос. И только хмурые взгляды, которые кидает на них Милка, останавливают их от желания озвучить всё, что так и рвётся с языка.

Милка сегодня вообще подозрительно молчалива. Пока шли до общаги, смотрела то на Глеба, то на меня, но ничего не говорила. Будто ждала, что я сама скажу.

А я не могу сказать. Потому что и сама не знаю.

Новенькая пока не объявилась, и меня терзают смутные сомнения, что Ава мне наврала. Может и не было никакой студентки, просто нашла повод избавиться от меня… Вот только проверить это я никак не могу. Да и желания почему-то нет. Мне начинает нравиться наша с Глебом старая съёмная хрущёвка с деревянными окнами и скрипучими полами.

По дороге домой хочу зайти в маркет, но Глеб тянет меня мимо.

— Сегодня моя очередь быть шеф-поваром, — загадочно улыбается. — Позволишь?

Смеюсь и закатываю глаза.

Он говорит так уверенно, будто мы давным-давно вместе и у нас равноценное дежурство по кухне.

— Чтобы быть шеф-поваром, во-первых, нужно купить продукты, а во-вторых, уметь готовить.

— Необязательно, — он отбирает у меня ключи, открывает дверь и пропускает вперёд. — Постоишь буквально одну минутку с закрытыми глазами?

Согласно киваю.

Сердце почему-то начинает биться быстрее.

Элина, успокойся. Он же не предложение тебе собирается делать.

Наверное…

Слышу тихое шуршание, характерные щелчки, а потом моей руки касается тёплая ладонь.

— Готова?

Кажется, я уже догадалась.

— Глаза открыть можно? — кусаю губы, пытаясь сдержать смех. — Третий сотряс я не переживу.

— Я не позволю, — физически ощущаю, как Глеб напрягается.

Он разворачивает меня к себе, крепкие ладони обхватывают лицо. Большие пальцы гладят скулы.

— Веришь?

— Верю.

Действительно верю. В его словах, во всех его действиях я чувствую столько защиты, сколько не давала никакая моя броня. Я уже почти забыла, каково это — не защищаться самой, а чувствовать себя защищённой. После папы, после Серёжки…

— Глаза открыть можно? — шепчу, но вместо этого двигаюсь ближе и скольжу ладонями по его груди.

— Можно, — выдыхает он прямо в губы и целует.

Прижимает меня к себе крепче, одной рукой продолжая гладить скулу.

— Вечер при свечах? — спрашиваю, не открывая глаз.

— Из меня плохой разведчик, да? — тихо смеётся, отстраняясь и за плечи утягивая меня в зал.

— Я слышала щелчки зажигалки. И пахнет очень вкусно, — смотрю на расставленные по старому серванту свечи, на низкий журнальный столик, заставленный коробочками с тушёным мясом, салатами в пластиковых баночках и десертом на подложке. — Только когда ты успел?

— Третью пару отменили. Решил воспользоваться, — просто отвечает он, помогая мне снять куртку.

Сажусь на пол, опираюсь спиной на диван. Глеб садится рядом, подаёт мне палочки и коробку с тушёным мясом. Другую берёт себе.

Едим молча. Не хочется слов.

Палочки в пальцах немного подрагивают.

И дело сейчас не в еде. И не в свечах.

Просто Глеб снова сделал что-то необычное. Для меня. Подумал заранее. Постарался.

Я практичный человек и к иллюзиям не склонна. Я привыкла держать спину прямо, рассчитывать только на себя. Все всегда что-то требовали от меня, а я от них. Поэтому такая забота — простая, ненавязчивая, не обязывающая — действует на меня сильнее любых слов.

А Глеб… Он всё делает спокойно, без пафоса. Не пытаясь произвести на меня ложное впечатление.

И я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы такие вечера повторялись. Со свечами или без, это неважно. Главное, чтобы рядом был он.

Убираю коробку на стол, вкладываю руку в его ладонь и опускаю голову ему на плечо.

Потому что не знаю, кто как, а я уже не сомневаюсь в своём выборе.