Глава 27

Стою, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдаю за происходящим беспределом. И в который раз думаю: как же хорошо, что есть Глеб.

Что между нами, мы так и не обсудили. Но главное, что он рядом. Потому что окажись я одна, уже либо сошла бы с ума, либо кое-кого прибила.

— Подай газовый ключ, — пыхтит из-под раковины бородатый мужик. — Вон он, сбоку лежит.

Глеб подхватывает нужный инструмент и молча протягивает «сантехнику».

— Может, всё-таки позвонить в ЖЭК, пока соседей не залили? — спрашивает, присев на корточки и заглядывая под раковину.

Тонкая струйка воды бьёт прямо вверх, не желая останавливаться, поэтому я притащила с балкона старый таз и накрыла раковину — фонтан дружбы народов нам ни к чему, я не собираюсь «дружиться» финансами со всеми тремя этажами под нами.

А всё почему? Потому что, едва явившись, сантехник, представившийся нам Санычем, сразу сказал, что проблема наша выеденного яйца не стоит, и потянул на себя несчастный, держащийся на честном слове кран.

Кран остался у него в руке.

Я только успела открыть рот, а Глеб уже бросился в туалет перекрывать воду. Но рычаги настолько заржавели, что ему это не удалось.

И вот теперь горе-сантехник возился под раковиной, а сверху от глобального потопа нас спасал старый дырявый таз.

— Там сегодня выходной, — пропыхтел Саныч из-под мойки. — Но можешь попробовать. Вдруг кто-то дежурный есть.

После недолгого бодания с дежурным диспетчером, сообщившим, что может прислать сантехника в понедельник, а пока предлагает просто перекрыть воду, Глеб что-то поискал в интернете, позвонил, и уже через полчаса к нам пришли два опрятно одетых человека. Надпись на их спецовках гласила: «Мастер на час».

Осмотрев «место происшествия», один из них попросил бородача не мешать, отчего тот обиделся и быстренько ретировался.

— Ничего, сами разберёмся, — мужчина весело подмигнул мне и куда-то ушёл, а вернулся с целым пакетом каких-то деталей.

Ещё через час на раковине хромированными боками сиял новенький кран, рычажки в туалете вращались по первому требованию, а входная дверь обзавелась новым замком.

За работу Глеб расплатился сам, не дав мне даже открыть рот.

— Эту квартиру снимаю я, мне и платить, — заявляю категорично и складываю руки на груди.

Ну сколько можно? Сколько ещё он будет решать мои проблемы? Косячную квартиру выбрала я, мне и отдуваться.

— Элин, не переживай. Я взял чек, — Глеб закрывает за мастерами дверь. — Хозяин приедет, предъявлю. Пошли лучше потоп убирать.

Потопа на кухне нет, спасибо тазику, но полно луж и грязных отпечатков мужских ботинок.

— Да уж… Красота. Я за тряпкой, — говорю, разворачиваясь, и поскальзываюсь.

С тихим писком куда-то лечу.

Бедные мои рёбра. Несчастная голова.

Глеб успевает подхватить меня прямо в полёте, но тоже поскальзывается и падает на спину. Я приземляюсь сверху.

— Ты не ударилась? — с тревогой спрашивает он, крепко прижимая меня к себе. — Где болит? Элин, не молчи.

— Всё нормально, — мотаю головой, осторожно сползая с него. — Повезло. А ты? Сильно приложился?

— Нет, — он садится, осматривает сначала меня, потом себя. — Но теперь придётся устраивать внеплановую стирку. Иначе за выходные не высохнет.

— Это да.

Мокрые и грязные сидим на полу. Оглядываю его одежду и неожиданно начинаю хохотать.

— Ты чего? — он испуганно дёргается ко мне. — Всё-таки ударилась, да?

— Нет, — выдавливаю. — Здорово мы полы протёрли.

Хохочу ещё громче.

— Ты бы привёз сюда свои вещи, — говорю, немного успокоившись. — Я могу тебе одолжить свою футболку, но боюсь, штаны будут коротковаты.

Снова хохочу. В меня как будто бес вселился.

Глеб притягивает меня к себе, обнимает. Гладит по спине.

— Точно не ударилась?

— А что, похоже? — немного отстранившись, вытираю слёзы. — Нормально всё. Просто мы уже два дня вместе, а у тебя даже сменной одежды здесь нет…

Проговариваю и осекаюсь. Смотрю на Глеба, раскрыв рот. Кто меня сейчас за язык тянул? Он мне ничего не обещал и не предлагал. Я что, всё решила за нас двоих?

Наверное, я действительно ударилась, только не заметила, или у меня на лице все мысли прописаны большими буквами, потому что Глеб берёт меня за руки и внимательно смотрит. Такой серьёзный, что я тоже забываю про смех.

— Глеб, ты чего?

— Элин, я хотел спросить ещё вчера… — говорит немного хрипло. — Но сначала ждал подходящий момент, потом позвонил заказчик, а потом свечи догорели…

Он усмехается и сокрушённо качает головой, а я замираю, боясь даже вдохнуть.

— В общем, я вчера всё профукал. А вот сейчас думаю: может, не поздно? Я хочу быть с тобой. Всерьёз. По-настоящему. А ты? Ты со мной? Прости, что так неромантично получается, но…

Он не договаривает, а меня накрывает невероятным облечением. Значит, никакой «её» у него нет?

И не страшно, что самое нужное и важное предложение я получаю вот так — на кухне, среди луж, в мокрой домашней одежде. Без свечей, без пафоса.

Потому что мне это безумно нравится.

— Очень неромантично, — улыбаюсь, утыкаясь лбом в его грудь. — Ни цветов, ни преклонённого колена, ни скрипок, ни фейерверков.

— Это значит, нет? — кажется, Глеб тоже почти не дышит.

Поднимаю голову.

— Это значит, да.

Вот теперь и он выдыхает. А потом целует и мягко тянет меня вверх, отправляя переодеваться, а сам моет пол.

Пристраиваюсь на подоконнике и возмущаюсь, что это чисто женская работа, и мне стыдно.

— Женская, не женская. Пол может помыть любой, у кого руки есть, — он усмехается, а я фыркаю, всё равно чувствуя себя неловко.

— Это тебя мама научила?

— Нет. Папа. Но не научил, а показал своим отношением к маме.

В груди болезненно тянет. Я слишком хорошо знаю, как бывает иначе. Отворачиваюсь и смотрю в окно.

Глеб выносит ведро, моет руки и возвращается. Развернув к себе, немного стягивает меня с подоконника и обнимает.

Он снова без футболки — та привычно сохнет на батарее, и я совершенно нагло прижимаюсь к обнажённому торсу, вдыхая его запах.

— Хороший у тебя отец.

— Знаю.

— Вы с ним близко общаетесь?

Он некоторое время молчит, а потом криво усмехается.

— Довольно-таки.

— А чего так кисло реагируешь? — прищуриваюсь. — Поругались?

— Нет… Просто поспорили, — отвечает нехотя и зарывается лицом в мои волосы.

— Из-за чего?

Он снова молчит, дышит мне в макушку.

— Я не захотел пользоваться его связями, — всё же озвучивает. — Он предложил карьеру, перспективное будущее, а я сказал, что поднимусь сам.

— А он?

— Решил, что я не вытяну, — хмыкает Глеб неожиданно жёстко.

— Потому что не умеешь выгрызать себе место в жизни? — легонечко поглаживаю его по плечам, успокаивая.

— Отец считает, что меня сомнут.

— Сожрут, — поправляю.

— Ну или так.

Обнимаю его за шею, прижимаюсь щекой к его щеке. Он сжимает меня крепче. Мы словно поменялись местами. Сначала он столько раз меня поддерживал, теперь моя очередь.

— Обидно было слышать такое? — спрашиваю с сочувствием.

— Нет, — Глеб качает головой. — Он же не со зла.

— И чем закончился спор?

— Ставкой, — он мягко целует меня в макушку, отстраняется и идёт ставить чайник.

— Какой?

— Год самостоятельной жизни без его помощи, и тогда он признает, что я взрослый, — Глеб достаёт из полки кружки, насыпает в них кофе и сахар.

Такой спокойный, уверенный в себе. Разве он может не справиться?

— Поэтому ты пошёл учиться?

— Это было его условие: учиться и жить в общежитии, — он весело подмигивает. — И я очень рад, что хотя бы в этом он был прав.

Здесь я с ним полностью согласна. Если бы не это, мы бы никогда… Нет, это уже неважно.

Спрыгиваю с подоконника и облокачиваюсь на него спиной.

— Но ведь ты всё-таки попросил у него помощи.

— Когда? — он оборачивается и смотрит недоумённо.

— Когда звонил какой-то девушке и сказал, что подключил отца.

Лицо Глеба вытягивается. Он быстро подходит ко мне, немного болезненно сжимает в объятиях.

— Ты слышала разговор?

— Немного, — нахмурившись, кратко пересказываю его милое воркование по телефону.

«Я не приеду… И я тоже… Немного занят… Ничего серьёзного…»

Опускаю голову и стараюсь контролировать эмоции. Получается плохо.

— С кем ты говорил? — спрашиваю едва слышно.

Слышу тихий вздох. И… смех.

— Ты ревнуешь?

— Что? Нет! — смотрю ему прямо в глаза.

Ревную. Очень. Но ни за что не признаюсь.

Он обхватывает моё лицо, гладит скулы.

— Это была мама, — говорит, мягко целуя. — Она всё время волнуется.

Испытываю невероятное облегчение, что никакой «её» действительно не было.

— Значит, ты проиграл? — спрашиваю, выныривая из объятий и садясь на стул.

Режу колбасу на бутерброды. Сердечко поёт.

— Почему? — Глеб кидает на меня удивлённый взгляд.

— Ну, ты же отца подключил, — пожимаю плечами. — Значит, он помог.

Он замирает с кружками в руках.

— А, это. Нет. Я просил для другого человека.

— Из армии кого-то вытащить? — усмехаюсь.

— Что-то вроде этого, — он садится и ставит передо мной кружку, закрывая эту тему. — Пьём чай и идём работать дальше.

— Как скажешь, начальник, — смеюсь.

После обеда мы целый день гребём квартиру. Я протираю пыль, полирую поверхности, Глеб выбивает на балконе всё, что можно вынести и выбить. Потом мы вместе моем люстры. Глеб протирает плафоны, я ополаскиваю тряпки.

Болтаем обо всём на свете. В основном, конечно, о юрфаке. Я пробовала заговорить о том, где и как он жил, но получила в ответ общие фразы о закрытых гарнизонах.

Фыркаю. Вот тролль.

К моему огромному облегчению мы не говорим обо мне. Я только рассказала, что у меня есть замужняя сестра, племянник и мама, которые живут в небольшом городке довольно далеко отсюда.

Ближе к вечеру мы отправляемся в магазин. Покупки снова оплачивает Глеб. Я снова возмущаюсь, но он закрывает мне рот коротким поцелуем.

— Элин, не заставляй меня чувствовать себя иждивенцем, — говорит, и я больше не спорю.

А вечером мне на карту приходят деньги.

— Глеб, — едва не подпрыгиваю от восторга, — нам с тобой заплатили за реферат. Смотри.

Показываю ему приложение.

— Класс, — он отрывается от перемешивания риса. — Я рад за тебя.

— За нас, — поправляю его. — Это наша работа. Общая.

— Наша-наша, — соглашается он. — У тебя котлеты не подгорят?

— Ой! — оставляю в покое телефон и возвращаюсь к сковороде.

После ужина мы идём в зал, некоторое время делаем домашку. Причём Глеб больше помогает мне, чем делает своё. А потом раскладываем диван, закидываем на него подушки, накрываемся пледом и включаем на ноуте какой-то фильм.

Устраиваюсь на плече у Глеба, но успеваю посмотреть только начало. День был очень позитивный, но такой насыщенный, что я сама не замечаю, как засыпаю.

Просыпаюсь неожиданно и сразу же открываю глаза.

В комнате темно. Только с улицы тянется бледная полоска света, и на потолке медленно качаются тени от веток.

Несколько секунд не понимаю, где я, и почему мне тепло. И только потом осознаю, что я так и лежу на плече у Глеба.

Щека прижата к его футболке, под ухом — мерный и ровный стук сердца. Его рука обнимает меня поверх пледа.

Он горячо дышит мне в макушку.

Сначала я лежу неподвижно, потому что боюсь пошевелиться и разбудить его. А потом пытаюсь тихонечко отстраниться.

Глеб глубоко вздыхает и притягивает меня обратно. Захватывает в кольцо. Ладонь на спине прижимается чуть крепче.

Я больше не шевелюсь. Слушаю стук его сердца. Чувствую, как под щекой ровно поднимается и опускается грудь.

Мне спокойно.

Я не думаю о том, как выгляжу. Не прикидываю, что сказать утром. Не просчитываю ничего.

Я просто есть.