Глава 27

Еффи Бонифатьевна

Вспомнив вчерашний эксцесс, в очередной раз понимаю: у каждой медали две стороны…

С одной стороны… Меня тронуло до глубины души, что Клим проявил участие и заботу, поставив на место СМехуила.

Мне нравится, как он вступился. Как его голос стал низким и опасным, как он без колебаний взял на себя роль защитника.

В глубине души и сейчас что-то сладко сжимается от мысли: “Он действительно за меня”.

С другой – Барский без моего разрешения нарушил мои личные границы.

И я ему это сразу обозначила.

– Клим, ты перешел грань, – хоть я и говорила тихо и спокойно, но чувствовала, что в моем голосе ломается лед, а внутри закипает буря.

Услышав, Барский резко повернулся ко мне, и я увидела, как его глаза вспыхнули азартом.

– Какая грань, сладкая? – задавая вопрос, Клим скалил губы в ухмылке. Но…

В его взгляде не было веселья. Только вызов. Словно он подстегивал меня к спору

– Твой бывший достает тебя. Всю неделю…каждый день. Еффи, ты ему не жена. И не психотерапевт.

– Это…мое…дело, Клим Андрианович, – рявкнула я шёпотом.

– А теперь и мое, – рыкнул Барский в ответ.

Мы уставились друг на друга. Клим дышал тяжело. Его ноздри раздувались, как сопла. Грудь поднималась резкими толчками.

Я почувствовала, как мое собственное сердце начало колотиться в такт его нерва.

“Два хищника. Два взгляда. Два оскала. Нам, как двум альфам, вместе не быть, – осознала я то, что привело меня к неожиданному решению. – Все. Надо вставать и уходить”.

Но… Совершить демарш мне не удалось.

Меня опередил Клим.

Его рука схватила меня за запястье так резко, что я вскрикнула от неожиданности.

Пальцы впились в кожу, хоть и не больно, но властно.

В тот момент Барский продемонстрировал мне свое главное правило жизни: “Хочу. Могу. Беру! Остальное ненужная лирика!”

– Клим! – выдохнула я гневно, пытаясь его остановить. Но…

Легче задержать несущегося бизона, чем Барского, если он в ярости. Так и вчера…

Клим, не слушая ничего, потянул меня за собой.

Официант за соседним столиком застыл с подносом в руках, округлив глаза. Но…

Кто он такой, чтобы Клим Андрианович – человек, которому на всех чхать, остановился?!

Через секунду я уже упала на кожаное сиденье его Майбаха, и дверь захлопнулась с глухим стуком.

– Клим, ты, вообще, понимаешь, что... – теперь уже я попыталась облагоразумить Барского. Но… Он даже не дал мне договорить.

Его губы – жесткие, злые – захватили мои. И без всяких извинений и компромиссов начали их мять. Это не поцелуй. Это “захват”.

Как бы я не было возмущена и расстроена, но мириться мы начали в салоне.

Страстно. Зло. С оскалом.

Его пальцы впивались в мои бедра, оставляя следы.

Я на грани боли кусала и терзала его губы в ответ. Он рычал – низко, по-звериному – и прижимал меня сильнее, не давая мне вырваться из его собственнических объятий.

А потом мы продолжили “переговоры” на всех уровнях и всеми возможными способами у него дома. На всех поверхностях – на столах, на подоконниках, на комодах, на ковре. В душе. В спальне…

И каждый раз, когда я пыталась заговорить – Клим занимал мой рот, по-своему заставляя меня замолчать.

И только сейчас, глядя на его спящее лицо, я понимаю: “За всю неделю мы так и не сказали ничего важного”.

“А что, если плотской страсти – мало? И мы ею просто захлебнемся. Чтобы этого не случилось, нам надо поговорить. Мне нужно сказать Барскому, что он очень сильно заблуждается на мой счет, приняв мою покладистость и мягкость за слабость, – думаю, рассматривая его расслабленное лицо, густые ресницы, отбрасывающие тень на скулы, на легкую щетину, серебрившуюся в утреннем свете.

Мысли, что проносятся неожиданно, как искры, обжигают изнутри.

Замираю, чувствуя, как что-то неприятное и тяжелое тянет в груди.

Хмыкая, мысленно говорю себе: “Мне уже не двадцать пять.”

Цифра стучит в голове настойчиво, будто заела в перекидном металлическом календаре.

Понимаю, что это еще двадцать пять можно было наслаждаться одним лишь огнем страсти: только этим безумием взглядов, поцелуев, проникновений. Но сейчас...

Сейчас я ловлю себя на том, что иногда, в редкие секунды между поцелуями, мне хочется тишины и умиротворения. Не той гнетущей, что висит между людьми, которым нечего сказать, а той, что бывает между близкими – когда молчание становится продолжением разговора.

“Да, все же одной животной жажды и страсти – уже явно недостаточно,” – поддерживает меня мое эго.

Закольцевав мысль, от напряжения пальцами непроизвольно сжимаю край простыни.

Клим по-прежнему спит, его дыхание ровное, губы чуть приоткрыты.

Любуясь им, вдруг с ужасом представляю, как он смеется над моими словами.

Как его глаза – обычно такие жаркие и ненасытные – становятся насмешливо-холодными.

Как он поворачивается ко мне спиной и говорит что-то вроде: “Глупышка, ты что, решила, что все так, как ты нафантазировала? Сама же знаешь, предложение женить не всегда влечет за собой действие…”

“А если Барский реально скажет что-нибудь в таком ключе? А я, дурочка, нафантазировала себе всякую чушь. – пульсирует в мозгу: Но… Ведь мне на самом деле хочется больше.”

Не только его руки на моей талии по ночам. Не только споры, от которых кровь стучит в висках.

Я хочу, чтобы он слушал. Чтобы однажды утром, проснувшись, не потянулся сразу ко мне, а спросил: “О чем ты думаешь?” И чтобы в его голосе было не только сексуальное нетерпение.

“Еффи, а ты сама-то готова ли сказать ему это? – выдаёт голос моего разума. – Готова ли разрушить этот хрупкий баланс, где вы оба так уверены в своих ролях? Он – неукротимый, ты – неуязвимая. Вы прекрасно умеете ссориться и мириться, но... Говорить? Говорить по-настоящему сможете ли?”

Думая, медленно провожу ладонью по своему лицу, словно стирая эти мысли.

Одергиваю себя, решая, что я просто устала. Ну, или это утро слишком тихое. Или...

Или мне действительно нужно что-то более серьезное, чего не может дать даже этот страстный любовник...