Глава 28

Еффи Бонифатьевна

Сижу у окна в полупустом ресторане с бархатными шторами и приятной джазовой музыкой, которая не может заглушить хаос в моей голове.

Тёплый янтарный свет люстр мягко стелется по столику. Он отражается в хрустальном бокале, как в кривом зеркале – всё искажено, но узнаваемо.

Пальцы сами собой мнут и скручивают салфетку, превращая её в жалкий бумажный жгут.

Чертыхаюсь над своей нервная привычкой, от которой не могу избавиться.

Тамара напротив – как всегда, безупречна. Её тёмные волосы уложены в идеальную волну, а алые губы оставляют на бокале отпечаток, будто кровавую метку.

Подруга наблюдает за мной, не торопясь, смакуя каждую секунду моего замешательства, как гурман дорогое вино.

Её карие глаза – как рентген, они видят всё: и дрожь в пальцах, и то, как я слишком часто моргаю, пытаясь сдержать накрывающую меня волну раздражения, и даже то, что на моем безымянном пальце новое очень дорогое кольцо от Клима Барского.

– Том, он так отъебуканил СМехуила, что у меня аж желудок свернулся в тугой узел, – выдыхаю хрипло, будто всю ночь орала в подушку.

Откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как холодный шёлк обивки касается оголённых плеч, оставляя мурашки.

– Представляешь эту картину? Клим, весь такой брутальный, с этой своей хищной ухмылкой, будто вот-вот сорвётся с цепи, а СМехуил – бледный, как мел, дрожит, как осиновый лист. Если бы Самойлов был рядом...

Резко обрываю себя, потому что даже мысль об этой встрече заставляет кровь стучать в висках, как молот по наковальне.

Тамара медленно подносит бокал к губам.

Смотрю на её маникюр – тёмно-бордовый, почти чёрный.

Он привлекает моё внимание, потому что контрастирует с белым вином.

“Как моя нынешняя жизнь с прошлой”, – думаю, проводя аналогию.

Томка делает театральный глоток, ставит бокал на стол с едва слышным, но многозначительным звоном.

– Ну-ну, дорогая.., – говорит подруга бархатным голосом, в котором сейчас я слышу сталь. – И что же так выбило нашу железную леди? Может, и к лучшему, что твой Барский наконец поставил этого пид... – она делает паузу, демонстративно подбирая слово, – философа на место? Они же десять лет высасывали из тебя все соки, как вампиры, а ты святая Ебанесса только кивала, как послушная кукла, и терпела!

Закусываю губу до боли, до вкуса крови. Она права. Чёрт возьми, она всегда права. Но...

– Да, всё так, Том…

Салфетка в моих руках рвётся с тихим хрустом, как моё терпение.

– Но… понимаешь... Никто не давал Барскому права переступать мои личные границы. Даже если он свято верит, что защищает меня, как рыцарь на белом коне.

Тамара хмыкает, её брови взлетают вверх с таким выражением, будто я только что заявила, что земля плоская.

– Ох уж эти твои границы!

Подруга наклоняется ближе. В её глазах вспыхивает что-то опасное, как огонь в пороховом погребе.

– Серьёзно? Именно от этого тебя колбасит? А то, что Самойлов десятилетиями топтался по твоим границам в грязных ботинках, да ещё и пританцовывал – это нормально? Ты тогда даже бровью не повела!

Отворачиваюсь к окну, где за стеклом – вечерний город.

Огни машин, как светлячки в тумане.

Люди, которые куда-то спешат, не подозревая, что у кого-то сейчас рушится мир.

А у меня в голове – вихрь из обрывков мыслей, обид и этой чёртовой поперечности, что раскатывает меня в очередной раз.

– Тома, понимаешь…В юности мне нравился этот цирк, – говорю почти шёпотом, будто признаюсь в чём-то постыдном. – Эмоциональные качели, ссоры до хрипоты, когда кажется, что вот-вот лопнут сосуды, примирения в постели, после которых болит всё... Но сейчас я устала. Хочу просто... тишины. Стабильности. Без диких выходок, когда мужик может вломиться на работу, как ураган, без этих вечных проверок «а где ты, а с кем ты», без ревности, которая не от любви, а... от мужского шовинизма!Обрываю себя, потому что вспоминаю вчерашний “разговор” с Климом.

Начинаю все чистосердечно рассказывать Томке:

– Я пыталась говорить с Климом. Серьёзно, по-взрослому. А он сначала хмурился, как грозовая туча перед смерчем, потом вдруг заржал диким, грубым смехом. От него по моей спине бежали эти чертовы мурашки. Но… Наш разговор лопнул, как мыльный пузырь. И знаешь почему, Том? Да потому что, этот долбанный альфач просто подхватил меня, как мешок с картошкой, затащил в душ и трахал меня до умопомрачения. И еще при этом приговаривал: “Вот так.Только так можно успокоить самую строптивую и умную женщину!”

Тяжело вздыхаю, встаю на паузу и молча пью шампанское.

– И тогда я поняла, что так будет всегда, – сжимаю кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. – Понимаешь, Клим не умеет жить по-другому. Партнёрство? Договорённости? Обсуждения? Это не про Барского. Вообще. Ни капли. А я... что, его игрушка? Девочка, которую можно загнать в угол, прижать к стене и думать, что секс – это универсальный ответ на все женские вопросы?

Тамара задумчиво крутит бокал в пальцах, затем резко ставит его на стол, будто вынося приговор.

Шампанское вздымается волной, едва не переливаясь через край, как мои эмоции.

– Так что, Еф? – голос подруги теперь звучит как тетива. – Готова наконец послать своего Барского в пешее эротическое путешествие? Или всё-таки дашь себе шанс приручить этого дикого барса? Может, стоит попробовать надеть на него намордник?

Закрываю глаза. Внутри – пустота, но в ней живёт что-то тёплое, настырное, как котёнок, который никак не хочет уходить с порога.

– Не знаю... – шепчу неуверенно.

Мой голос звучит так, будто я говорю сквозь слёзы, хотя глаза сухие.

– Вроде понимаю, что надо рвать. Ещё вчера. Но... Томочка… – сиплю, как старый диск. – Без него мне хуже. Как будто из меня вырвали кусок.

В этот момент телефон на столе взрывается вибрацией, как маленькая бомба.

Вижу на экране “Клим Барский”. Хмыкаю и хмурюсь, потому что звонок пятый за вечер.

– О-па, Еффи…

Томка бросает взгляд на экран, и её губы складываются в ехидную улыбку.

– Уже ищет свою беглянку? Или мчит сюда с дикими глазами, как герой дешёвой комедии?

Не отвечаю, а просто молча убираю звук. Хотя… Пальцы сами собой сжимаются вокруг телефона.

– Нет. Клим в Крыму в командировке. Возвращается завтра.

– Завтра?

Тамара приподнимает бровь, как опытный следователь, уловивший нестыковку в показаниях.

– А у тебя же тот самый медицинский сейшен с Музой Карпович. Ты же говорила, что это судьбоносная встреча.

– Я беру Клима с собой, – говорю ровно, хотя внутри всё сжимается в тугой комок.

– Муза хочет строить клинику. Пусть познакомится с Климом – вдруг что-то полезное выйдет. Он же вкладывается в фарму.

– Аг-а-а… Понятно с тобой все, Еффи…

Усмехается Тома, и в её глазах появляется тот самый огонёк, который бывает, когда она вот-вот разоблачит чью-то ложь.

– То есть ты его тащишь на деловую встречу, где решается твоя карьера, но сейчас трубку не берёшь... Это что, тонкая стратегия? Или просто мелкая месть?

Уголки моих губ подруги дёргаются в подобии улыбки, как у плохо управляемой марионетки.

– Ага… Девушка-догада… Воспитательный момент. Пусть понервничает за меня. Посмотрит, каково это – когда любимый человек вне зоны доступа. А то слишк…

Договорить не успеваю.

К столику подходит здоровенный тип в чёрном костюме – не то охранник, не то бандит, не то телохранитель какого-нибудь олигарха.

Лицо каменное, но в глазах – едва уловимая насмешка, будто он знает какую-то свою очень тайную тайну.

Парень протягивает мне телефон, как свидетельство моего поражения.

– Клим Андрианович беспокоится, всё ли у вас, Еффи Бонифатьевна, в порядке. Просил лично убедиться.

Замираю. Телефон в моей руке кажется раскалённым кирпичом.

“Вот же чёрт…” – пролетает в голове.

Понимаю Барский никогда не сдаётся. Как стихийное бедствие. Как хроническая болезнь. Как сама жизнь...