Глава 31

Еффи Бонифатьевна

– Еффи, ты чего такая задумчивая?

Голос подруги Тамары вырывает меня из потока воспоминаний.

Поворачиваюсь и вижу её прищуренные глаза, в которых читается беспокойство. Пальцы Томки нервно барабанят по рулю, нарушая плавный ритм джазовой мелодии.

За окном проплывают огни ночной Москвы – когда-то родные, а теперь словно наблюдающие за мной чужие глаза.

После года в Шанхае этот город кажется мне тесным, душным, будто старая одежда, из которой я давно выросла.

В голове всплывают обрывки воспоминаний – сильные руки Клима, обнимающие мою талию, смех, который он заглушал поцелуями в шею.

Эти картинки уже не обжигают, но оставляют лёгкое покалывание, будто от прикосновения к шраму, который никогда не исчезнет полностью.

– Может, зря ты год в Китае проторчала? – как бы между прочим интересуется Томка. – Может, вы с Барским могли бы найти консенсус?

Но… В голосе подруги я слышу не просто вопрос, а целую гамму эмоций: беспокойство, сожаление, даже лёгкий упрёк.

Сжимаю кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта физическая боль – мой якорь, не дающий голосу дрогнуть.

– Не смогли бы, Том! – вырывается у меня, и звучит это почти как крик отчаяния.

Перед глазами встают последние два месяца перед моим отъездом.

Клим метался как зверь в клетке – звонки, сообщения, цветы.

Я же выстраивала непробиваемую стену из молчания и игнора.

Помню, как смотрела в глазок и видела его — сильного и сломленного, с теми самыми алыми розами в руках.

В них я нашла визитку с его последним лаконичным посланием: “Больше не потревожу. Клим Барский”. Эти пять слов стали точкой в нашей истории.

– Может ты ошибаешься, Еф? – не унимается подруга.

– Нет… Мы с ним... как два поезда, несущихся навстречу друг другу, – говорю, а голос мой снова предательски дрожит. – Оба не могли свернуть с пути. Только он...

В моем горле встаёт ком. Я снова вижу его – высокого, мощного, с глазами, в которых бушевала буря.

– Для него главный аргумент – сила и напор. А я… – делаю паузу, – я предпочитаю слова.

И опять в моем мозгу пульсирует: “Сожалею ли я?”

И сердце сжимается так сильно, что на мгновение перехватывает дыхание.

– В Шанхае было... по-другому, – неожиданно для себя начинаю рассказывать о Китае.

Понимаю, что так я хочу сменить вектор нашей беседы, потому мне все ещё тяжело говорить о Климе.

– Там всё иначе. Люди, ритм, даже воздух. По утрам звон велосипедных колокольчиков. А в университете...

Закрываю глаза, и передо мной встаёт картина: просторные аудитории, полные жадно внимающих студентов.

– Мои китайские студенты – они другие. Не такие наглые, как наши, зато в десять раз упорнее. Помню, одна девочка после лекции подошла – глаза горят, спрашивает: “Профессор, как мне стать такой же сильной?”

Тамара удивлённо поднимает бровь.

– И что ты ответила?

– Сказала правду, – усмехаюсь. – Что сила – это про то, чтобы каждый день, несмотря ни на что, вставать и делать своё дело.

Наступает тишина. В ней так явственно слышно биение моего сердца.

– А знаешь, что самое странное? – продолжаю свои откровения. – Там, за тысячи километров, я наконец поняла простую вещь. Мы с Барским... мы оба правы. И оба неправы одновременно.

Тамара осторожно кивает, давая мне договорить.

– В Китае есть такая поговорка: “Если любовь – это цепь, то свобода – это ключ”. Я год прожила с этим ключом в руках... и так и не решилась, открыть ли им старые замки.

Мои глаза неожиданно наполняются слезами.

Я резко отворачиваюсь к окну, где мелькают огни ночного города.

– Ладно, хватит о прошлом, – бодро говорит Тамара, будто чувствуя, что ещё мгновение – и я разрыдаюсь. – Рассказывай про Фирку!

И вот уже губы сами растягиваются в улыбке.

– О, это отдельная пьеса! – смеюсь, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. – Представь, дочурина организовала свадьбу как военную операцию. У неё есть таблицы, графики, даже чертёж рассадки гостей по принципу “кто с кем не поссорится”!

Тамара фыркает:

– Ну хоть жених-то её терпит?

– Арс? – качаю головой. – Это вообще шедевр. Мужик – будто скала посреди урагана. Когда Фирулина в сотый раз переделывает меню или ночью будит его, чтобы обсудить план рассадки – он просто целует её в макушку и говорит: “Решай, доктор”. Ну, мне так Фируся рассказывает.

– На восемь лет старше, да?

– Да. И знаешь… – задумываюсь, прежде чем ответить. – В этом есть мудрость. Он не мальчишка, который будет ревновать к скальпелю и операционной. Он...

Ищу нужное слово.

– Надёжное плечо…

Тамара смеётся:

– Рада, что Глашка нашла человека, который выдержит ураган по имени Фируся. К Самойловым поедешь малыша смотреть? Вылитый Смехуил, – смеется Томка. – Я была у Мишки с Евдокией. Они, наконец-то, счастливы вместе…

Я улыбаюсь, но внутри снова поднимается знакомая тяжесть от мысли: “А я?..”

А я сделала свой выбор...

И теперь мне остаётся только одно – жить с ним.

Как жила этот год – день за днём, шаг за шагом.

Без оглядки на прошлое под секретным грифом “Клим Барский”...

Клим Андрианович

– Папуль, может, хватит уже сычевать в Заполярье?

Голос Анюты вырывает меня из раздумий. Поворачиваюсь. Смотрю в её синие глаза. Они точь-в-точь как у Анессы, смотрят на меня с мягким укором.

За окном "Майбаха" мелькают огни Москвы, но в душе – то же ледяное одиночество, что и в Заполярье.

– Останешься после свадьбы Арса или сразу рванешь обратно? – продолжает сверлить меня Анна, которая сама на днях прилетела из Владивостока. – Парни роют землю носом, чтобы ты был доволен…

Горло сжимается. Знаю, что сыновья вытягивают бизнес на себе. Горжусь ими.

– Планировал улететь после свадьбы, но пока не знаю, как получится, – хмыкаю, глядя на свои шрамы на костяшках. Старые “подарки” от необдуманных решений.

Анюта вздыхает, поправляя прядь волос, выбившуюся из хвоста.

– В чём проблема? – спрашивает дочь мягко.

Вздыхаю, снова переводя взгляд в окно.

Проблема? В том, что этот город – сплошное напоминание о “НЕЙ”.

В том, что даже спустя год я просыпаюсь с её именем на губах. В том, что…

– Может, не стоит бегать от самого себя, а, пап?

Эти Анькины слова – словно нож под рёбра.

Дочь всегда видит меня насквозь. И понимает, что есть проблема, даже если я об этом упорно молчу.

– Я не бегаю, куколка, – бурчу, но в мой голос звучит фальшиво.

– Да? – дочь поднимает бровь. – А что тогда делаешь в Заполярье? Мёрзнешь, как штрафник на нарах, вместо того чтобы…

– Вместо чего, Ань? – резко обрываю дочь. – Протирать штаны в Москве?

“И ночевать в машине под её окнами?” – добавляю мысленно.

Глаза Анюты сужаются.

– Пап, вместо того чтобы жить. Просто жить.

Молчим. В салоне пахнет кожей и её духами — лёгкими, с ноткой цитруса. Как у Еффи.

Подумав про духи, на меня снова накатывает воспоминания, как год назад я бился, словно рыба об лёд.

Цветы, которые она возвращала. Письма, оставшиеся без ответа. Ночь под её дверью, когда я, Барский, стоял как последний нищий, с теми чёртовыми алыми розами…

И последнее сообщение: “Больше не потревожу”.

И я слово сдержал.

– Пап…

Выдергивает меня из воспоминаний дочь, положив на мою руку свою ладонь – тёплую, живую. – Ты же сам учил нас: если проблема – решай, если ошибка – исправляй.

– Не всё можно исправить, рыбка, – выдыхаю, глядя на город.

– А ты пробовал, папка?

Вопрос повисает в воздухе.

“ – Она даже говорить со мной не захотела. Как будто… – мысленно отвечаю дочери, – …как будто я для неё вообще ничего не значил.”

Дочь смотрит на меня долго в ожидании, потом тихо произносит:

– Может, не стоит бегать от себя?

Понимаю, что в Заполярье мне было легче.

На стройке в ледяной ветер, рвущий кожу, я вгрызался в мерзлоту, думая, что у каждого своя война.

– Решай, пап, – хмыкает Анна, включая легкий блюз. – Либо ты хозяин своей жизни, либо…

– Либо что?

– Либо так и будешь мёрзнуть на краю света, бегая от себя…

Смотрю в зеркало заднего вида на свое лицо. Морщины. Седина. Глаза, в которых ещё теплится злость.

То ли на себя… То ли на нее…

Пока не знаю. Но…

Одно знаю точно:

– Я остаюсь, – подмигиваю, дочери.

Анька улыбается. Впервые за вечер.

А перед моими глазами снова Еффи…