Х

В кабинете было тесно. Слишком много людей собралось здесь, в особняке Фотиади, что на Соборной улице Екатеринодара. Собравшихся можно было считать соратниками весьма условно – их объединял только общий враг. В остальном же, как в вопросах текущей политики, так и в понимании будущего России их мнения различались, и порой кардинально. Сейчас все они, монархисты и кадеты, октябристы и либералы, с некоторым удивлением ожидали объяснений от командующего – грузного генерала, видимо, из-за рано поседевшей бороды и роскошных усов казавшегося существенно старше своих 46 лет. Удивление присутствующих было понятно – заседание должно было проходить совсем в другом месте, и участие в нем командующего не предполагалось. Обращали на себя внимание и темные круги под глазами, свидетельствовавшие о бессонной ночи, и взволнованность генерала, которые, впрочем, многие объясняли беспокойством в связи с беременностью молодой жены. Шутка ли, жениться после 46 лет холостяцкой жизни на девушке на 20 лет младше себя? Станешь тут беспокоиться и волноваться!

Командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин, обведя тяжелым взглядом присутствующих, наконец, нарушил молчание.

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить… – он запнулся, усмехнулся и продолжил: – совсем по Гоголю получается, впрочем, известие отнюдь не пренеприятнейшее, скорее чрезвычайное и очень важное. Чрезвычайное и важное настолько, что как только неделю назад на мой стол легло это сообщение, поступившее по радио из Омска, я посадил всех причастных к его приему под домашний арест, здесь, в этом доме. Сообщение это было настолько невероятным, что я немедленно запросил у нашего представителя при так называемом Временном всероссийском правительстве полковника Лебедева разъяснения по этому поводу. Сегодня днем я их наконец-то получил.

Деникин замолчал. По кабинету пошел недоуменный шепот. До командующего донесся чей-то тихий возглас: «Неужели государь жив?» Сердито посмотрев в ту сторону, Деникин продолжил:

– 7 ноября, ну или 25 октября по принятому у нас старому календарю, в Сибири, видимо, перешли на новый, радиостанция Омска начала передавать в эфир на русском и английском языках сообщение, текст которого лежит передо мной. Теперь, когда полковник Лебедев подтвердил все, о чем в нем говорится, я могу донести его содержание до членов Особого совещания. Абрам Михайлович, – обратился Деникин к председателю Особого совещания генералу от кавалерии Драгомирову, – прошу вас, огласите.

Генерал Драгомиров, плотный мужчина с бритой наголо головой и роскошными «кавалерийскими» усами, взял у Деникина лист бумаги, надел очки и пробежал глазами первые строчки. Внезапно бледность окрасила его лицо, Драгомиров встал.

– Вот-вот, – заметил Деникин, – я тоже встал, когда начал читать, хотя был в кабинете совсем один.

– Да читайте, же, Абрам Михайлович! – раздались голоса. – Не томите.

Драгомиров прокашлялся и начал читать:

– Всем, всем, всем! Высочайший Манифест.

Он сделал небольшую паузу, как бы ожидая первой реакции присутствующих. Она, кстати, сразу последовала, причем опять-таки прямо по уже упомянутому командующим Гоголю – немая сцена.

– Божиею Милостию, Мы Мария Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская…

Драгомиров медленно и размеренно читал титул, а Деникин следил за реакцией собравшихся, с удовлетворением отмечая на их лицах то же чувство, которое неделю назад испытал сам – растерянность.

Когда Драгомиров дрогнувшим голосом огласил судьбу царской семьи, генерал Лукомский низко опустил голову, чтобы скрыть блеснувшие в глазах слезы, а Сазонов закрыл лицо руками.

Пока Драгомиров читал текст Манифеста, в кабинете стояла полная тишина. Наконец, прозвучали последние строки:

– На подлинном собственною Ее Императорского Величества рукою подписано: Мария.

Первым наступившую тишину нарушил государственный контролер Василий Александрович Степанов. Дергая от волнения щекой, он произнес, ни к кому не обращаясь:

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Моя первая мысль была такой же, – кивнул Деникин, – поэтому-то я и решил сначала все проверить. Поэтому-то я и держал вас столько времени в неведении.

– Что сообщил полковник Лебедев? – своим неприятным голосом спросил генерал Романовский.

– Полагаю, что полностью озвучивать его несколько сумбурное послание нет смысла, – сказал Деникин, – озвучу самую суть. Итак, господа, полковник Лебедев сообщил, что в октябре в Омске появилась девушка, объявившая себя великой княжной Марией Николаевной. Ее личность была установлена и подтверждена абсолютно точно людьми из окружения семьи государя, находившимися с ними в Тобольске. Таким образом, никаких сомнений, что это действительно третья дочь государя Мария Николаевна – нет.

Деникин помолчал с минуту, негромко барабаня пальцами по столу, и продолжил:

– Полковник Лебедев сообщает, что шаг, предпринятый великой княжной, поддержали армия и казачество. На верность новой императрице уже присягнули Сибирская армия, Сибирское, Оренбургское, Семиреченское, Забайкальское и вновь образованное Иркутское казачьи войска. Присяга остальных – дело ближайшего времени. Их атаманы просто не присутствовали в Омске на момент оглашения Манифеста.

В кабинете было жарко. Деникин, опять замолчав, отер влажный от пота лоб носовым платком.

– Лебедев особо подчеркивает первые шаги, сделанные молодой императрицей. Уже на следующий день она ввела в Российской империи, да-да, господа, Лебедев подчеркивает это, именно в Российской империи, военное положение, приостановив деятельность всех политических партий и движений. Она реорганизовала командование войсками. Вы зря улыбаетесь, Иван Павлович, – обратился Деникин к Романовскому, заметив на его губах ироническую усмешку, – Верховным Главнокомандующим она себя не назначила. А вот два фронта – Западный и Юго-Западный – разумно объединила в один, назначив его командующим хорошо многим из нас известного генерала от инфантерии Василия Егоровича Флуга. Для связи со штабом фронта создано Управление дежурного генерала во главе с генерал-майором Дитерихсом, которого многие из нас тоже хорошо знают. Начальником штаба фронта назначен генерал-лейтенант Болдырев, начальником тыла генерал-лейтенант Будберг, начальником артиллерии – генерал-лейтенант Ханжин.

– Весьма достойный выбор, господа, – произнес генерал Лукомский.

– Вице-адмирал Колчак Александр Васильевич назначен наместником на Дальнем Востоке.

– Разве там есть наместничество? – с заметной долей сарказма в голосе поинтересовался Романовский.

– Не цепляйтесь к словам, Иван Павлович, – сердито засопел Деникин, – возможно, Лебедев неточно сформулировал, но сама идея отдельного представительства верховной власти в том краю вполне разумна. Где Омск, а где Дальний Восток? Кроме того, она начала довольно жестко наводить порядок в тылу и уже есть первые результаты. Кстати, штаб Западного фронта уехал из Омска в Екатеринбург. Наконец, весьма важное – каким-то непостижимым для Лебедева образом императрица сумела подчинить себе Чехословацкий корпус! Во всяком случае, те его части, которые находятся западнее Байкала. Эвакуация чехословацких войск остановлена, они едут на фронт!

Деникин хотел еще что-то сказать, но, видимо, передумал и откинулся на спинку кресла, как бы приглашая слушателей к обсуждению. Последние его слова имели бурную реакцию.

– Как это удалось? А где генерал Жанен? Корпус ведь подчинен ему! – воскликнул кто-то.

– Не знаю, господа, об этом полковник Лебедев ничего не пишет.

– Что же нам теперь делать? – растерянно поинтересовался самый молодой член Особого совещания, руководитель ОСВАГ[1] 35-летний биолог Чахотин.

– Вот-вот, Сергей Степанович, – Деникин, вздохнув, посмотрел на Чахотина, – и я бы хотел знать, что нам теперь делать.

– Полноте, господа, – проскрипел Романовский, – все это несерьезно!

– Что значит несерьезно? – вскинулся Драгомиров. В России новая императрица и наш долг велит…

– Ничего он нам не велит! – перебил его Романовский. – Вы всерьез полагаете, что девятнадцатилетняя сопливая девчонка справится с управлением государством?

– Не сметь! – Драгомиров рванул ворот мундира. – Слышите, не сметь оскорблять августейшую особу!

– Прекратите, господа, – Астров, вскочив, пытался успокоить генералов, – не хватало нам только ссоры здесь! Давайте же все обсудим! Антон Иванович, что же вы молчите?

– Откройте окна, – велел Деникин, – тут уже нечем дышать. И можете курить, господа. – Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и продолжил: – Меня интересует вот что – в Манифесте речь идет о юридической ничтожности отречения государя. Хотелось бы понять, есть ли основания так считать. Александр Сергеевич, – обратился Деникин к генерал-лейтенанту Макаренко, – может быть вы, как юрист, просветите нас?

Макаренко, подтянутый пожилой генерал, погладил свои щегольские усики, кашлянул и медленно, подбирая слова, заговорил:

– Что вам сказать, Антон Иванович, что сказать? Юридическая ничтожность или, иными словами, юридическая несостоятельность того или иного решения или действия имеет место быть в случае нарушения закона. В данном случае таким нарушением может быть только принуждение к отречению, так как согласно букве закона сей акт должен быть исключительно добровольным. Таким образом, ответив на вопрос, а было ли принуждение, мы ответим и на вопрос о юридической состоятельности акта отречения.

– А что понимать под принуждением? – поинтересовался Астров. – Являются ли таковым советы, поступавшие от Алексеева, Рузского, других командующих фронтами? Уговоры, с которыми обращались к государю Родзянко, Гучков, присутствующий здесь Василий Витальевич Шульгин? Наконец, является ли принуждением телеграмма великого князя Николая Николаевича, в которой он просит, настоятельно просит государя отречься, так сказать для блага Отчизны?

– Строго говоря, нет. Но все это можно расценить как давление, психологическое давление, но не принуждение.

– Однако же, согласитесь, Александр Сергеевич, – продолжал Астров, – на подобное давление люди реагируют по-разному. Кому-то, как говорится, с гуся вода, а кого-то можно и до самоубийства довести! Разве не так? Характер же государя нам хорошо известен, и я могу себе представить, как он переживал…

– Да бросьте вы, – прервал Астрова Романовский, – бросьте! Что вы, Николай Иванович, в самом деле, характер, переживания! Он царь или институтка какая-нибудь? Взрослый мужчина, двадцать три года у власти, и прямо весь испереживался!

– И все-таки, господа, – Деникин жестом заставил Романовского замолчать, – хотелось бы знать наверняка, было ли все-таки принуждение или нет? Василий Витальевич, вы ведь присутствовали в те дни в Пскове, участвовали во всем этом, неужели не знаете? Ответьте нам честно!

Шульгин встал. На него было страшно смотреть. Лицо покрыла мертвенная бледность, по лысине текли капли пота, усы, роскошные шульгинские усы, обычно завитые кверху, поникли и обвисли, как две сосульки.

– Момент истины, Василий Витальевич, – тяжело глядя на него, произнес Деникин, – как на исповеди, правду и только правду. Слишком многое на кону!

– Было принуждение, – выдохнул Шульгин и, торопясь, боясь, что его перебьют, продолжил: – Родзянко и Гучков пугали государя судьбой семьи.

– Что? – Лукомский даже приподнялся со своего места.

– Да, они говорили, что не отвечают за безопасность семьи государя, если он не отречется. Якобы толпа пойдет громить Царское. Государь очень испугался. Это было при мне. А еще Владимир Николаевич Воейков рассказал мне, что накануне генерал Рузский кричал на государя, требуя отречения.

В кабинете было мертвенно-тихо. Деникин с перекошенным лицом обвел всех глазами.

– Стало быть, она права, бунт и измена! Бунт и измена! И мы в этом участвовали!

«Можно подумать, он догадался об этом только сейчас, – мрачно глядя на командующего, подумал Романовский, – тоже мне, секрет Полишинеля. Делает хорошую мину при плохой игре!»

– Если бы я знал, чем это кончится! Если бы я только мог себе представить! – Шульгин, как мешок, рухнул на стул и заплакал.

– Антон Иванович, – Драгомиров встал, – я полагаю, что наш долг состоит в том, чтобы немедленно оповестить армию и привести ее к присяге!

– Давайте не будем принимать скоропалительных решений, Абрам Михайлович, – возразил ему Романовский, – авось все рассосется как-нибудь.

– Как это – рассосется? – удивился Драгомиров.

– Да просто. Я вот как-то не удостоился, да и в чинах был не тех. Но вот вы достаточно близко знали царскую семью, да и Александр Сергеевич, состоя при ставке, не мог не общаться, наконец, Сергей Дмитриевич, в бытность свою министром иностранных дел, наверняка не раз бывал и в Царском, и в Могилеве. За шесть-то лет наверняка общался с великими княжнами! Скажите, Сергей Дмитриевич, – обратился Романовский к Сазонову, – были ли у великой княжны Марии какие-либо задатки руководителя?

Не принимавший пока участия в разговоре бывший министр иностранных дел Российской империи Сергей Дмитриевич Сазонов с какой-то внутренней болью посмотрел на Романовского.

– Не только в Царском Селе и Могилеве, но и в Зимнем, в Ливадии, на «Штандарте» мне приходилось в той или иной степени общаться с членами семьи государя. Не раз приглашался отобедать в семейном кругу, выпить чаю. Великие княжны? Милые, приветливые, очень воспитанные, доброжелательные девочки! Господи! За что же их так? Уму непостижимо какое изуверство!

Сазонов тяжело вздохнул, судорожно обхватив длинными тонкими пальцами лоб. Помолчал.

– Что же касается вашего вопроса, Иван Павлович, могу сказать, что великие княжны получали домашнее образование со всеми его минусами. Жили фактическими затворницами, толком не общаясь со сверстницами, не зная жизни. Конечно, они, и Мария Николаевна в частности, могли пополнить свои знания за эти два года, но… Достаточно ли этого? Не знаю. Великая княжна Мария – самая застенчивая из сестер, самая красивая и самая русская.

– То есть? – Деникин вопросительно посмотрел на Сазонова.

Тот, торопясь и волнуясь, начал объяснять:

– Понимаете, господа, остальные девочки очень похожи, – он споткнулся, – были похожи на мать, на Александру Федоровну. И лицом, и фигурой. Все были по-своему красивы, но не русской красотой, а немного холодной, немецкой. А Мария Николаевна – нет! И фигурой, и лицом она была другой, простите, другая! Больше похожа на деда – Александра Третьего. И красота ее – яркая, настоящая русская красавица. При этом очень застенчивая, всегда за спинами сестер, и выглядывает оттуда. Но в общении очень проста, легко заводила разговор с кем угодно – с министрами, генералами, казаками, солдатами. С последними даже более охотно! Александра Федоровна как-то сказала, что она помнит по именам всех матросов «Штандарта». Память у нее исключительная. А все остальное? Господа, поймите, я не так уж много общался именно с ней, чтобы оценить ее возможности. Но… Не знаю…

– Хорошо, – Романовский заговорил тихим, отчасти даже вкрадчивым голосом, – Сергей Дмитриевич, подумайте и скажите – могла ли великая княжна Мария Николаевна самостоятельно принять те решения, о которых сообщил полковник Лебедев?

– Полагаю, господа, что в любом случае девятнадцатилетней девушке в таких вопросах без серьезного советчика никак не обойтись!

– Вот, – Романовский поднял вверх палец. – Вот и не надо принимать никаких решений, пока мы не поймем, кто за ней стоит! Без политического поводыря эта девочка, извините меня за фамильярность по отношению к августейшей особе, – Романовский иронично посмотрел на Драгомирова, – наломает дров, а потом укатит в Париж или к родственникам в Лондон или Копенгаген. А мы тут наприсягаем! Надо понять, кто этот советчик, о котором говорит Сергей Дмитриевич, или советчики… Затем войти с ним в контакт и убедиться, что все это серьезно. И только потом с легкой душой присягать и так далее… Поймите меня правильно, господа, несмотря на свои республиканские убеждения, я с чистой совестью принесу присягу на верность новому монарху, но только когда буду убежден, что это не калиф на час! А кроме того, было бы неплохо узнать и политическую программу! Пока мы видим только самодержавие, единую и неделимую, да еще ритуальные пляски с бубнами вокруг крестьянского и рабочего вопросов. Ничего конкретного!

– Господа, – подал голос Маслов. – Иван Павлович прав, пожалуй. Тут много неясного. Я сейчас попытался представить, кто из сибирских политиков мог бы руководить действиями великой княжны, и, признаться, не нашел таковых. Потолок тамошних деятелей – это депутатство в Государственной думе. Из «зубров» наиболее заметная фигура – это Петр Васильевич Вологодский, из молодых – Пепеляев. Оба кадеты, второй еще и областник. Из эсеров – Чернов, но он вряд ли встанет на путь воссоздания самодержавия. Так что я просто теряюсь!

– Может быть, адмирал Колчак? – спросил кто-то.

– По сообщению полковника Лебедева, Колчак отбыл во Владивосток, – заметил Деникин.

– Ну, тогда я не знаю, – Маслов развел руками.

– Кстати, господа, – вновь подал голос генерал Макаренко, – есть еще одно весьма и весьма любопытное обстоятельство, вытекающее из юридической ничтожности отречения государя.

– Какое же, Александр Сергеевич? – Деникин, похоже, уже ничему не удивлялся.

– Общепринятый факт юриспруденции – юридическая ничтожность одного события влечет за собой таковую у всех последующих.

– Вы хотите сказать, что Временное правительство…

– Да, нелегитимно, а все его решения не имеют юридической силы!

– Ну а уж большевики тем более!

– О большевиках и говорить не стоит – их приход к власти незаконен даже по отношению к Временному правительству. Банальный и пошлый государственный переворот!

– Хорошо, чем это грозит нам, Александр Сергеевич?

– Нам? Ничем, Антон Иванович. Разве что только аналогичной нелегитимностью. Сейчас важно только одно, то, что мы все это время жили и продолжаем жить в Российской империи! А стало быть, единственный человек, который олицетворяет собой законную власть – это великая княжна Мария Николаевна! Ну, а теперь выходит – императрица!

– Но это де-юре, а де-факто? – воскликнул Маслов.

– Конечно, де-юре, – любезный Сергей Николаевич, – ну а де-факто, как де факто. Как говорится, что имеем, то и де-факто! Кстати, сию тонкость в Омске понимают, не знаю уж кто, поэтому и ввели военное положение не в Сибири, а на территории всей Российской империи!

– Полагаю, что вы, любезный Александр Сергеевич, не совсем правы, – задумчиво произнес Романовский. – Вы забываете о законе о престолонаследии, по которому великая княжна не имеет никаких прав на престол. Она узурпировала власть!

– В манифесте достаточно точно подмечено, что в нынешних условиях опираться на положения закона 1797 года по меньшей мере глупо, – вступил в полемику генерал Макаренко, – ну а кроме того, закон предусматривает преимущественное право на престол мужчин, ну а за неимением таковых женщине отнюдь не возбраняется примерить Большую Императорскую корону. И первая среди этих женщин – Мария Николаевна!

– Но почему?

– Потому что список наследников, это своего рода пирамида, но только кверху ногами. Счет идет снизу. Первый в списке – сын императора цесаревич Алексей, Царство им обоим Небесное. Следующие в очереди – братья императора. Затем братья отца императора и так далее.

– Но братья отца императора, то есть Александра Третьего, давно почили в бозе.

– Конечно, но у них есть дети. Поэтому первый в очереди за сыном и братьями покойного императора – великий князь Кирилл Владимирович.

– Боже, только не он! – воскликнул Романовский.

– Почему? – теперь удивился Макаренко.

– Потому что его поведение в феврале семнадцатого – это слишком даже для меня, республиканца!

– Вы имеете в виду красный бант на груди и присягу Временному правительству в числе первых?

– Именно! И мою точку зрения разделяют очень многие, так что Кириллу Владимировичу вряд ли стоит беспокоиться насчет трона. Народ его не поддержит!

– Согласен с вами! Однако вы вступаете в некое противоречие с самим собой, не находите, Иван Павлович?

– В какое же? – удивился Романовский.

– По-вашему получается, что законному претенденту на трон может отказать в доверии народ, так?

– Так! В чем же противоречие?

– В Сибири народ поддержал великую княжну Марию Николаевну, а вы назвали ее узурпаторшей. Странная логика, не находите?

– Армия и казаки – это еще не народ!

– Но это немало! – возразил Деникин. – Думаю, что крестьянство в Сибири тоже ее поддержит. Большевистский рай сибирским мужикам и даром не нужен.

Чувствуя, что проигрывает полемику, Романовский перевел разговор.

– Но вы мне все-таки не объяснили, почему именно она? – обратился он к Макаренко. – Почему не Мария Федоровна, не великая княгиня Мария Павловна или Ксения Александровна?

– Потому что женская пирамида перевернута вниз головой, точно так же, как и мужская, и первыми в очереди стоят дочери покойного государя. Но поскольку Ольга и Татьяна тоже мертвы…

– Понятно, – перебил его Романовский.

– Что же касается Марии Федоровны и Марии Павловны, – поморщившись, продолжил Макаренко, – то они, строго говоря, не Романовы, и права на русский престол вообще не имеют. Напомню, что именно имевшиеся в восемнадцатом веке прецеденты, когда престол занимали жены государей, и послужили для Павла Первого основанием для издания закона о престолонаследии.

– Кстати, а где сейчас великая княгиня Мария Павловна? – спросил Сазонов. – Она, кажется, находилась в Кисловодске.

– Да, – кивнул Деникин, – пока мы не потеряли город.

– Насколько мне известно, сейчас она с сыновьями в Анапе, – заметил Романовский, – а почему это вас интересует?

– Я неплохо знаю эту даму и представляю себе, в какую ярость она придет, когда узнает об этом манифесте. Вы ведь собираетесь его обнародовать? – обратился Сазонов к Деникину.

– Всенепременно! Отдам распоряжение сразу после нашего заседания. Однако почему именно Мария Павловна придет в ярость?

– Там амбиций через край. Она спит и видит на троне кого-либо из сыновей.

– Даже сейчас? После всего?

– Почему бы и нет? Всегда есть надежда, что все утрясется и народ вновь захочет доброго царя! Ведь захотели же сибиряки!

– Да, – поддержал Сазонова Драгомиров, – штучка еще та, эта Мария Павловна! Мекленбург-Шверинская герцогиня с всероссийскими императорскими амбициями!

– Но захочет ли народ? – усмехнулся Макаренко.

– Я убежденный монархист, – сказал Драгомиров, – более того, монархист-романовец, но я ни за что не присягну кому-либо из этих великовозрастных оболтусов, Борису или Андрею! Скорее я принесу присягу Марии Николаевне!

– Не спешите, – буркнул Романовский, – во всяком случае, пока не станет понятно, кто там дергает за ниточки.

– Я думаю, господа, – вздохнул Деникин, – что ответить на все наши вопросы смогут только союзники. Английская эскадра уже в Константинополе, со дня на день они будут в Севастополе и Новороссийске. Уж у англичан-то можно будет получить исчерпывающую информацию – в Омске у них военная миссия во главе с генералом Ноксом, многим из нас хорошо известным.

– Так может, англичане и стоят за всем этим? – предположил Маслов.

– Не думаю, – усомнился Сазонов, – вряд ли возрождение единой и неделимой самодержавной России в интересах Британии, скорее – наоборот. Хотя быть абсолютно уверенным довольно трудно, особенно когда речь идет об англичанах.

Деникин усмехнулся и взял со стола лист бумаги – сообщение Лебедева.

– Полагаю, господа, что прибытие к нам англичан, возможно, даст ответы на некоторые наши вопросы, но при этом вызовет новые. Между тем Сергей Николаевич Маслов может оказаться наиболее близким к истине. Полковник Лебедев сообщает, что в адрес императрицы по радио поступило приветствие от короля Великобритании Георга Пятого и, что еще более интересно, от Палаты общин! Вот так, господа! Как вам такой фортель от англичан?

– Неужели Георга Пятого заела совесть? – насмешливо спросил Романовский. – Сначала отказал государю и его семье в убежище, а теперь расшаркивается перед племянницей?

– Трудно сказать, что движет англичанами в этом вопросе, – Сазонов сцепил тонкие пальцы обеих рук в замок, – но, по сути, это признание. И признание, как вы говорите, Александр Сергеевич, де-юре! Полагаю, за англичанами последуют французы, американцы и остальные, что может открыть ворота для самой широкой помощи Сибирской армии.

– Союзники никому бесплатно помогать не будут, – вздохнул Деникин, – ни сибирякам, ни нам. Все имеет свою цену, за все, увы, придется платить.

– Кстати об оплате, – заметил Астров, – ей есть чем платить! Напомню вам, господа, что в Омск вывезен золотой запас Империи. Не весь, правда, кое-что досталось большевикам, но большая его часть.

– Так это все и объясняет, – усмехнулся Романовский, – англичане решили наложить на него лапу!

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес Сазонов, – сумма там немалая, что-то около 600 миллионов рублей золотом.

– Ничего себе, – ахнул Чахотин, – куш немалый!

– Для нас-то что это меняет? – Драгомиров раздраженно швырнул на стол карандаш.

– Полагаю, многое, – ответил ему Романовский и взглянул на Деникина, – Антон Иванович, все это лишний раз подтверждает мое мнение: надо подождать. Хотя бы прибытия англичан и какого-то прояснения ситуации!

– Хорошо, господа! – подытожил Деникин. – Давайте действительно подождем, пока не получим новой информации о происходящем в Омске.

На этом заседание Особого совещания при командующем Добровольческой армией и завершилось – разошлись, так ничего и не решив.