IX

Сразу после возвращения из Куломзино Маша затащила Николая в свой кабинет, находившийся на первом этаже в прошлом генерал-губернаторского, а ныне уже императорского дворца. Николай еще путался в помещениях этого здания, снаружи казавшегося относительно небольшим, а внутри совсем наоборот. Когда он учился в Омске в 70-х, ему приходилось здесь бывать. Во дворце находился Омский музей изобразительных искусств, получивший в 1995-м имя Врубеля, который, оказывается, был уроженцем Омска. Но музейное здание воспринималось совершенно иначе. Да и перепланировано оно было, судя по всему. Сейчас, войдя через главный вход, они повернули направо, прошли через приемную, где Александра Александровна Теглева в компании Софьи Карловны и Маруси занималась упоительным делом благоустройства, еще раз повернули направо и, миновав еще пустой зал для совещаний, попали, наконец, в Машин рабочий кабинет. Здесь, стараниями камердинера Волкова, уже имелся минимально необходимый комплект мебели: письменный стол с Т-образной приставкой, кресла, пара диванов, сейф. На окнах появились занавески, и Николай, увидев их, удовлетворенно кивнул. Два окна кабинета выходили на фасад здания и снаружи ничем не были прикрыты. Первоначально он возражал от размещения кабинета на первом этаже, но, приняв во внимание, что кабинет был практически напрямую связан винтовой лестницей с Машиной спальней, находившейся над ним, согласился.

Собственно, винтовая лестница, позволявшая Маше перемещаться между этажами, не пользуясь главной лестницей, на втором этаже вела не в спальню, а в помещение, именовавшееся на плане здания «уборная». В этой небольшой комнате формально разместилась Катя. Формально потому, что спала она в Машиной спальне – спать одна Маша по-прежнему боялась. Комнату в правом крыле здания сразу за «уборной» (на плане она называлась «детской») отдали Николаю – как телохранитель он должен был находиться поблизости от охраняемого объекта. Его это более чем устроило, так как «детская» была смежной с «уборной», а из последней, не выходя в общий коридор второго этажа, можно было попасть в Машину спальню.

– Коля, ау! – до Николая донесся, наконец, Машин голос. – О чем мечтаешь?

– Как буду пробираться в твою спальню, – честно ответил Николай.

Маша фыркнула, но при этом посмотрела на него вполне красноречиво и ничуть не осуждающе, скорее наоборот.

Сбросив пальто на диван, она прижала руки к теплой печке – усилиями все того же Волкова во дворце стали нормально топить.

– С чехами, кажется, разобрались, да? – Маша вопросительно посмотрела на Николая. – Теперь надо с крестьянами разбираться.

– Подожди с крестьянами. Ты помнишь, что я рассказывал о восстании рабочих в Омске в декабре 1918 года? В моей истории, разумеется.

– Помню. Но почему оно должно произойти и сейчас?

– А ты поинтересуйся, что изменилось в жизни рабочих, тогда и поймешь, есть повод для восстания или нет. Кроме того, ни эсеры, ни большевики никуда не делись. Если ты думаешь, что они дружно возьмут под козырек и будут выполнять условия твоего Манифеста, то глубоко ошибаешься. В Омске, да и не только в нем, существует разветвленная сеть эсеровско-большевистского подполья. Скажу больше, своим достаточно жестким отношением к эсерам ты толкнула их в объятия большевиков. Впрочем, они все равно бы стали дружить против тебя.

– Что же делать?

– Нужна рутинная кропотливая работа по уничтожению подполья. Ушедшие в тайгу или укрывшиеся в отдаленных населенных пунктах советские работники и остатки отрядов красногвардейцев без городского подполья ничего не смогут. Если удастся настроить против них крестьян, то они и вовсе прикажут долго жить. А вот с городами сложнее. Эсеры и большевики находятся среди работников как государственных, так и общественных учреждений, и выявить их будет довольно сложно. Помнится мне, что большевистскую организацию в Омске возглавлял некий Михельсон. Накануне и во время восстания он сидел в тюрьме и оттуда руководил действиями восставших.

– Кошмар какой-то! Как такое возможно?

– Либо за деньги, либо сочувствующие среди надзирателей в тюрьме обеспечивали его связь с волей. А ты знаешь, например, что на окраине Омска есть концлагерь, где с лета содержатся около трех тысяч красногвардейцев и лиц, сотрудничавших с Советской властью, а также члены их семей?

– Господи, а семьи-то за что? Ты прав, Коля, со всем этим еще разбираться и разбираться! – Маша вздохнула, настроение у нее явно испортилось.

– Ты выиграла только первый раунд, – продолжил Николай, – теперь нужно как можно быстрее пожать плоды этой победы.

– Что ты имеешь в виду?

– Навести порядок в тылу, прежде всего в Омске. В других местах будет легче, круги по воде пойдут, будет с чего брать пример. Ведь декабрьское восстание в моей истории произошло в первую очередь по причине слабости власти Колчака. Он даже в Омске ситуацию не контролировал.

– У меня-то все в порядке? – Маша вопросительно посмотрела на Николая.

– Счаз! – усмехнулся он. – Разбежалась! Все просто взяли паузу и ждут, что у тебя получится. И получится ли! Твое явное преимущество перед Колчаком в моей истории заключается в легитимности твоей власти в глазах большинства населения. Это и позволило тебе сравнительно легко добиться подчинения военных и обуздать атамановщину.

– Что обуздать? – не поняла Маша.

– Атамановщину, – повторил Николай и объяснил: – Своевольные действия казачьих атаманов. Ты сумела воздействовать на Семенова, прикормила Волкова…

– Ну, ты уж скажешь! Что значит прикормила? – возмутилась Маша.

– То и значит. Он хоть и не занимает при тебе никаких постов, но фактически входит в твою свиту. Его дочь – твоя фрейлина.

– Ты думаешь, что это так много значит?

– Для него да! Твое дело теперь и его дело, причем семейное, личное. А он в этой шайке атаманов за главного.

– А Красильников?

– Красильников убежденный монархист, делу восстановления монархии он фанатично предан, а значит, предан и тебе. Без этих двоих Катанаев много себе не позволит, не посмеет. Анненков сейчас не при делах – занят формированием Партизанской дивизии для Семиреченского фронта. Так что с этой стороны подлянок вроде бы не ожидается. Но обстановка в целом все равно тревожная. Войск в Омске много, но в основном это учебные части и формирующиеся полки для фронта. Сагитировать их большевикам – это раз плюнуть. Из надежных частей – казаки да чехи. Кстати, попроси Гайду оставить в Омске один батальон, пока.

– Ты думаешь этого хватит?

– Конечно нет! Надо наводить в городе порядок, а для этого формировать внутренние войска.

– Как это внутренние?

– Это войска, предназначенные для поддержания порядка внутри страны. В Европе аналог – корпус карабинеров в Италии, гражданская гвардия в Испании, жандармерия во Франции.

– Только жандармерии нам не хватало! – воскликнула Маша.

– Не в названии суть. Ты же видишь, милиция не справляется, слишком малочисленна и непрофессиональна. Надо возрождать полицию, в первую очередь сыскную для борьбы с уголовщиной. Ну и одновременно создавать новую структуру государственной безопасности.

– Ты имеешь в виду корпус жандармов?

– Почти.

Николай хотел было продолжить, но распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел растрепанный Пепеляев.

– Господи! Виктор Николаевич, что с вами? – ахнула Маша.

– Ваше… Ваше… – Пепеляев задыхался.

– Проще, Виктор Николаевич!

– Мария Николаевна, – Пепеляев наконец-то взял себя в руки, – чрезвычайные новости из Екатеринбурга! Вот посмотрите!

Он протянул императрице лист желтоватой грубой бумаги, напоминавшей плакат. Николай шагнул ближе и, глядя через Машино плечо, прочел: «В Омске совершен государственный переворот… Становитесь все в ряды русско-чешских полков имени Учредительного Собрания, в ряды отряда Фортунатова и добровольческих полков Народной армии. Не медлите ни часа. В промедлении – смерть демократии. А вместе с ней – и смерть начавшей возрождаться Великой России. Долой самодержавие! К оружию! Все – за Учредительное Собрание!»

– Что это? – Императрица удивленно подняла глаза на Пепеляева.

– Съезд членов Учредительного собрания! Бывший самарский Комуч!

– А кто такой Фортунатов?

– Один из членов Комуча, эсер. В Екатеринбурге находится ЦК партии эсеров и группа бывших министров Временного правительства Урала. Они там развили кипучую деятельность. Мне все это сообщил Павел Павлович Иванов.

– Но там же штаб фронта? Неужели они не видят, что происходит у них под боком? – возмутилась императрица.

– Слава богу, видят! Иванову телеграфировали, что вчера офицерами 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков во главе с поручиком Герасимовым все эти господа арестованы. В том числе Чернов и Фомин.

– Чернов? Прекрасно! – Императрица потирала руки.

– Их надо доставить в Омск, – мрачно произнес Николай.

– В Омск, зачем? – повернулась к нему Маша.

– Здесь тюрьма крепче!

– Но ты же говорил… – Маша осеклась и замолчала.

Пепеляев с интересом посматривал то на нее, то на Николая, который, желая отвлечь министра от их диалога с Машей, поинтересовался как зовут поручика Герасимова. Маша в свою очередь спросила, почему поручик командует полком.

– По той же причине, что и капитан – корпусом, – развел руками Пепеляев. – Офицеры ведь отказались от чинов, полученных после февраля семнадцатого!

– Ах да! – согласилась императрица. – Как-то вылетело из головы.

– До недавнего времени Герасимов был подполковником, – продолжил Пепеляев, – а зовут его Борис. Да, кажется, Борис. Во всяком случае Павел Павлович называл это имя.

– А отчество случаем не Аполлинариевич?

– Вы знакомы? – удивился Пепеляев.

– Слышал о нем, – ответил Николай, – я ведь тоже в некотором роде екатеринбуржец.

– Ну да, ну да! Собственно, у меня все, Мария Николаевна. Извините, что напугал вас, ворвался без доклада.

– Ничего страшного, вы не в той должности, чтобы беспокоить меня из-за ерунды, – ответила императрица.

Пепеляев откланялся и покинул кабинет. Маша повернулась к Николаю.

– Откуда ты знаешь этого Герасимова?

– Я его не знаю, но я знаю его младшего брата.

– То есть?

– Понимаешь, было четыре брата Герасимовых. Как кончил старший, Владимир, не помню. Второй брат, Алексей, погиб, кажется еще в Германскую. Борис воевал в армии Колчака, но после поражения не эмигрировал, а остался в России. Женился на актрисе, служил в театре в Иркутске – у него был хороший голос. Был арестован, но затем освобожден, и как-то более или менее благополучно дожил до 1970 года. А вот младший брат, которому сейчас, кажется, 12 лет, он, по-моему, родился в 1906 году, Сергей Аполлинариевич Герасимов стал известнейшим советским кинорежиссером, членом партии, Героем Социалистического Труда, лауреатом нескольких Сталинских и Ленинских премий! В общем, вполне успешным деятелем советского искусства, обласканным властью.

– Даже так?

– Да, при этом режиссером он был талантливым, чего не отнимешь. Как ему только брата не припомнили, не знаю. Уже в послесталинское время в своих воспоминаниях честно написал, что его старший брат Борис был командиром 25-го Екатеринбургского имени Адмирала Колчака полка горных стрелков. Вот так…

– Поразительно, – задумчиво произнесла Маша, – какие необычные людские судьбы.

– Да, как поразительно порой тасуется колода, как говаривал старина Воланд.

– Какой Воланд?

– Обыкновенный, дьявол.

– Господи, не поминай всуе, – Маша перекрестилась.

– Это герой романа писателя Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Культового, надо сказать, романа для нескольких поколений советских людей, но сейчас еще не написанного. Булгаков сейчас где-то в Киеве… Однако вернемся к нашим баранам! Новости, которые принес в клювике Пепеляев, только подтверждают мою правоту – нужна спецслужба! Именно она должна отслеживать все эти тусовки типа екатеринбургской, именно ее агенты, а не командиры армейских полков, должны арестовывать типов, подобных Чернову и иже с ними.

– Я не очень понимаю, что такое тусовка, но примерно догадываюсь.

– Тусовка – это собрание людей по интересам, – пояснил Николай.

– Я так и подумала.

Маша помолчала, прошлась по кабинету и вновь остановилась перед Николаем.

– Коля, я не знаю, как создавать такую спецслужбу. Если ты знаешь, научи!

– Ну, в общем, я тоже, конечно, не спец, но кое-что читал. В первую очередь нужно привлечь офицеров Корпуса жандармов и Охранного отделения. Это готовые профессионалы. Пополнить их ряды за счет армейских офицеров.

– Армейские офицеры жандармов презирают и поиском инакомыслящих брезгуют, – возразила Маша.

– Там и без поиска инакомыслящих будет чем заняться господам офицерам! Например, разведка и контрразведка, экономическая безопасность, охрана первых лиц государства, техническая разведка, служба радиоперехвата, электронная разведка и так далее почти до бесконечности. Сейчас многое из этого еще не нужно, но начинать с чего-то надо.

– Такое ощущение, что ты говоришь о существующей спецслужбе.

– Не о существующей, а о существовавшей. Все началось с ВЧК, да-да, именно с ВЧК, затем она называлась ОГПУ, потом была структурой в составе НКВД – Народного комиссариата внутренних дел, затем выделилась в отдельный наркомат – НКГБ, в конце 1940-х годов, когда наркоматы стали министерствами, НКГБ превратился в МГБ и, наконец, в конце 1950-х – в КГБ. На последнем отрезке своей истории – Комитет государственной безопасности СССР. Одна из самых мощных и эффективных спецслужб мира, ее агентура была везде, наверное, даже на Северном полюсе. Ее уважали и боялись и вынуждены были считаться! Все! К моменту моего… ну ты поняла, КГБ превратилось в ФСБ – Федеральную службу безопасности, несколько урезанную, но тоже достаточно эффективную.

– Ты хочешь возродить этот КГБ?

– Я хочу создать его заново! Не нужно изобретать велосипед, идти путем проб и ошибок! Ведь мы сразу знаем как!

– Мне не нравится слово комитет. От него за версту несет революцией, – Маша сморщила нос.

– Хорошо, что ты предлагаешь? Честно говоря, хотелось бы сохранить аббревиатуру.

– А если – канцелярия? Была же тайная канцелярия?

– Слушай, а ведь здорово! Ты молодчина! Даже преемственность в известном смысле имеется! Канцелярия государственной безопасности! Неплохо!

– Императорская Канцелярия государственной безопасности, – поправила его Маша и, улыбнувшись, добавила: – Инициатива, как ты сам говорил, наказуема. Создавать ее будешь ты, тайно, конечно.

Николаю оставалось только развести руками. Но последнее слово в разговоре он все-таки решил оставить за собой. Подойдя к Машиному столу, Николай взял в руки ее блокнотик и спросил:

– Это что?

– Как что, – удивилась Маша, – блокнот для записей.

– Это я вижу. Но для каких записей? – Николай пролистал блокнот. – Что-то для памяти, это понятно. А вот это: «пригласить того-то», «заслушать», «вызвать», «позвонить». Как это понять?

Маша растерянно смотрела на него, не понимая, что он хочет.

– Тебе не кажется, что для всех этих «вызвать», «назначить» и так далее, у тебя есть секретарь? Именно этим должна заниматься госпожа Теглева, а не подслушивать под дверью.

Маша изумленно посмотрела на Николая, а потом быстро подошла к двери, распахнула ее, и едва не столкнулась носом с Александрой Александровной.

– Шура? Как это понимать? А ну-ка, зайдите! – Маша отступила чуть в сторону, пропуская в кабинет Теглеву, и плотно закрыла за ней дверь.

– Как это понимать, Александра Александровна? – вновь повторила Маша.

Теглева вздрогнула, как от удара. Впрочем, то, что Маша обратилась к ней по имени-отчеству, было для нее даже хуже. Уж лучше ударила бы!

– Машенька, – Теглева молитвенно сложила руки на груди, – прости, ради Христа! Я просто боюсь!

– Чего вы боитесь? – Маша даже рот приоткрыла от удивления.

– Я его боюсь, – Теглева посмотрела на Николая, – боюсь оставлять вас вдвоем.

– Александра Александровна! – Николай удивился не меньше Маши. – Вы полагаете, что я могу сделать что-то во вред Маш… Марии Николаевне?

– Нет-нет, этого я не боюсь! Я тебя боюсь! Машенька, ну разве ты не видишь? Кто он? Откуда он знает все то, о чем тебе говорит? Я же вижу – ты слушаешься его, советуешься с ним! С кем? С простым мастеровым? Откуда он все это знает? Кто он? Дьявол во плоти?

– Скорее уж ангел небесный! – усмехнулся Николай.

Теглева перекрестилась.

Маша вопросительно посмотрела на Николая – тот отрицательно покачал головой. Вздохнув, Маша повернулась к Теглевой. Под ее строгим, даже мрачным взглядом Александра Александровна сжалась.

– Шура! – строго сказала Маша. – Во многих знаниях многие печали, не так ли? Вы хотите проникнуть в такую тайну, которая изменит всю вашу жизнь! Подумайте, надо ли это вам? Со временем, возможно, вы приобщитесь к этой тайне, а пока доверьтесь мне и принимайте все как данность.

– Меньше знаешь – крепче спишь! – буркнул Николай.

Теглева жалобно смотрела на Машу.

– Машенька, он не бес?

– Да не бес я, не бес! Вот вам крест! – Николай размашисто перекрестился.

– Вот и крест на мне, – он достал из-под гимнастерки крестик, – между прочим, Машин. Ну право же, Александра Александровна, что за страхи? Да, я не мастеровой, а остальное вам знать не надо! Вам же легче будет! Вы бы лучше своим прямым делом занялись!

– Каким? – даже несколько опешила Теглева.

Николаю пришлось прочитать бывшей няне краткую лекцию о сути секретарской работы. Теглева слушала внимательно, но под конец сокрушенно вздохнула:

– Наверное, я не справлюсь – столько всего надо делать.

– Так речь не идет, что вы должны все это делать одна. Для этого нужен секретариат. И канцелярия.

– Где же их взять?

– В городе много беженцев, наверняка есть и машинистки, и стенографистки. Для работы в канцелярии поначалу можно привлечь гимназисток старших классов, в свободное от учебы время, разумеется.

– Я, кстати, хочу все гимназии посетить, – заявила Маша.

– Вот, Александра Александровна, берите на заметку. А твой день, – Николай обратился к Маше, – должен начинаться с просмотра газет, телеграмм и радиосообщений. Не шифрованных, конечно, а новостных. И агентство новостей надо организовать.

– А что вы ей все время тыкаете? – неожиданно возмутилась Теглева. – То, что у вас с ней отношения, еще не дает вам право…

– Шура! Я же говорила вам – Николай мой муж. Настоящий! Мы обвенчаны!

Теглева замахала на Машу руками.

– Господи! Как это возможно? Как ты могла, Машенька? Что скажет Мария Федоровна? А двор, а высший свет?

– Мне абсолютно безразлично, что будет говорить двор и свет, тем более что ни того, ни другого давно нет, а с бабушкой я как-нибудь договорюсь.

– Но ведь такой брак делает твои права на престол…

– Знаю, все знаю! Мои права на престол и без того весьма условны. Поэтому мы и скрываем факт нашего брака. Потом, если все пойдет хорошо, можно будет огласить. Потом мне все будет можно!

– Дай Бог, дай Бог! – Теглева тяжело вздохнула.

В дверь кто-то поскребся, а затем в кабинет заглянула Маруся Волкова.

– Мария Николаевна, тут какая-то девушка хочет вас видеть. Говорит, что вы непременно примете ее, когда узнаете.

– Кто это?

– Татьяна Боткина.

– Таня? – ахнула Маша. – Зови ее немедленно!

Через пару минут на пороге появились молодая красивая девушка, подпоручик в форме сибирских стрелков и молодой человек в гимназической шинели. Увидев Машу, девушка вскрикнула и закрыла лицо руками. Маша бросилась к ней, обняла, и обе заплакали. Они одновременно потеряли отцов, что еще кроме общих слез могло утешить их?

Через несколько минут, немного успокоившись, Таня Боткина заговорила:

– Весть о смерти папы и… – она запнулась, – застала нас в Тобольске. Там мы и находились все это время, перебивались с хлеба на квас. Очень помогал Костя.

Таня взяла молодого человека за руку и вывела вперед.

– Мой муж, подпоручик Мельник Константин Семенович. Мы обвенчались в Тобольске 16 октября.

– 16 октября? – переспросила Маша. – По-новому?

– Да, по-новому.

– Так ведь… – она не договорила, услышав за спиной покашливание Николая, – это здорово, я вас поздравляю!

– Как только мы узнали про вас, то сразу решили ехать в Омск. Папа до конца оставался с государем, это был его долг человека и врача. А мы, его дети, я и Глеб, – она обернулась к брату, – хотим служить вам, ваше императорское величество. Для нас теперь это дело жизни. Располагайте нами!

– Я очень рада! Чем больше вокруг меня близких и верных людей, тем увереннее я себя чувствую. И еще – Танечка, и вы, Глеб, для вас я просто Маша, хорошо? Не на людях, конечно!

– Танечка, – обратилась к Боткиной Теглева, – не хотите стать моей помощницей? Я теперь у Машеньки личный секретарь. Вы девушка образованная, вам это вполне по плечу.

– А вы, Глеб? – обратилась Маша к младшему Боткину. – Вы, кажется, собирались стать священнослужителем?

– Я передумал, – ответил молодой человек, – хочу поступить в школу прапорщиков, а потом на фронт.

– Где вы остановились? – поинтересовалась Маша.

– Пока нигде. С поезда мы сразу поехали к вам.

– Маруся, мы ведь сможем пока разместить их здесь? Помещений свободных еще много.

– Конечно, – согласилась с ней Маруся Волкова.

После того как все покинули кабинет, Николай задумчиво потер подбородок, нахмурился, как будто вспоминая что-то, а потом сказал:

– Если я не ошибаюсь, подпоручик Мельник служил в контрразведке Колчака, и вроде как бы неплохо. Может быть, стоит его придержать в резерве, а потом определить в нашу тайную канцелярию. Кстати, и это я помню точно, их с Татьяной сын, родившийся во Франции, стал впоследствии видным деятелем французской разведки. Да и Глебу нечего делать на фронте, грохнут его там быстро, интеллигентика, а вот в спецслужбе тоже мог бы поработать.

– Он, кстати, прекрасно рисует и сочиняет здорово! Что же, я не против, – вздохнула Маша, – не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из них погиб.

Она помолчала немного, а потом вновь обратилась к Николаю:

– Коля, я немного теряюсь, ты считаешь, что крестьянским вопросом заниматься еще рано?

– Дело не в этом. Тебе одновременно нужно заниматься еще уймой вопросов, и крестьянский ничуть не приоритетнее других. Главное ты сделала – отменила вторую волну мобилизации и продразверстку. Пусть теперь Петров и Шумиловский поработают. Их озадачить надо.

– Тогда помоги мне определить, чем именно.

Однако поговорить им опять не дали. Судя по всему, вечер встреч с «гонцами из прошлого» еще не был исчерпан. За дверью послышались голоса, а затем в кабинет заглянул капитан Деллинсгаузен.

– Мария Николаевна, тут еще гость к вам, видимо, с того же поезда. Утверждает, что вы его хорошо знаете. Представился, как корнет Марков Сергей Владимирович.

– Маленький Сережа! – вскрикнула Маша.

Деллинсгаузен пожал плечами.

– Не знаю, но ростом действительно не вышел.

– Зовите его!

В кабинет робко вошел молодой человек в потрепанной солдатской шинели без погон, в одной руке у него был вещмешок, а в другой – офицерская фуражка без кокарды. Субтильность и даже какая-то детскость его внешнего вида подчеркивалась короткой стрижкой и оттопыренными ушами. Выражение его лица было каким-то скорбным, что ли. Вернее, со стороны казалось, словно что-то ест его изнутри, не дает успокоиться. Так выглядят честные люди, сделавшие что-то нехорошее, или, наоборот, не сделавшие чего-то того, что обязательно нужно было сделать. Обостренное до высшего предела чувство совести ело его поедом. Увидев Машу, он издал какой-то звук, то ли вскрик, то ли стон, бросил на пол вещмешок и фуражку, упал перед ней на колени и, обхватив свою голову руками, зарыдал, раскачиваясь при этом, как китайский болванчик.

– Простите, ради всего святого, простите! Мария Николаевна! Я не смог… Не смог, ничего у меня не вышло, ни в Тобольске, ни в Тюмени! Простите, Христа ради! Не получилось ничего! Доверился негодяю… Простите! Я клянусь, я всю кровь… До последней капли… Прикажите мне умереть!

В дверях молча стояли Деллинсгаузен, Брусенцов и еще кто-то из офицеров охраны. При упоминании Тобольска и Тюмени они поняли, о чем идет речь. Поняли, что этот мальчик хотел того же, чего и они – освободить государя и его семью. И так же, как и у них, у него ничего не получилось. И так же, как и они несколькими неделями раньше, он сейчас отдавал свою судьбу, честь и жизнь в руки девушки, стоявшей перед ним.

Маша опустилась на корточки, взяла его за руки.

– Сережа! Милый Сережа, ну что вы такое говорите? Какая смерть? За что я должна вас простить? Мало кто сделал больше, чем сделали вы! На все воля Господня! Никто не мог нам помочь! Бог наказал нас!

– Господи, за что? – молодой человек даже перестал плакать.

– За гордыню, например, – тихо ответила Маша.

– За гордыню? Что вы такое говорите, Мария Николаевна, за какую гордыню? Кого за гордыню? Александру Федоровну? Вас? Сестриц ваших за гордыню?

– Не богохульствуйте, Сережа, – сказала Маша и заплакала.

При виде ее слез Марков поднялся с колен и помог встать Маше.

– Господа, – обратилась она к офицерам, – помогите Сереже, его тоже можно устроить где-нибудь здесь. Найдите Катю, она все сделает, хорошо?

Офицеры увели немного успокоившегося Маркова.

– Сережа – офицер из полка мама́, он пасынок Ивана Антоновича Думбадзе, генерал-майора Свиты и ялтинского градоначальника. Он часто бывал у нас в Ливадии, мы играли вместе. В феврале семнадцатого он лечился в Царскосельском лазарете, пробрался к нам в Александровский дворец, чтобы защищать. Мама́ отослала его тогда. Потом приехал в Тобольск. Наивный, честный и искренний мальчик. Из-за своего роста он казался младше, а ведь он на год старше меня. Мы его так и звали – «маленький Сережа» или «маленький Марков». Он с шестнадцатого года на фронте, у него солдатский Георгий, между прочим! Николай Александрович, – обратилась она к Деллинсгаузену, – это близкий мне человек, пожалуйста, позаботьтесь о нем.

– Мария Николаевна, а не назначить ли его флигель-адъютантом? – предложил Деллинсгаузен. – Одного ведь недостаточно, да и тот в отъезде.

– Действительно, можно! Я просила полковника Волкова подобрать кого-нибудь, но и Сережа лишним не будет.

Оставшись опять вдвоем с Николаем и увидев улыбку на его лице, Маша поинтересовалась причиной его веселого настроения.

– Все в порядке, – успокоил ее Николай, – просто радуюсь, что постепенно вокруг тебя собираются верные и верящие в тебя люди.

– Для меня главное, чтобы ты верил в меня! – сказала Маша и шагнула к нему.

– Это само собой! – ответил он и обнял ее.