VIII

За окном шел снег. Снежинки, кружась в своем завораживающем танце, белоснежным ковром ложились на землю, на постройки и на деревья в саду, превращая их в кружевные изваяния. За этой снежной феерией можно было наблюдать бесконечно. Сказочность происходящего не нарушал даже приглушенный матерок мужиков, разгружавших с нескольких саней мебель во дворе генерал-губернаторского дворца. Периодически выдавая крепкое словцо – ну как же без него на тяжелой-то работе – грузчики опасливо поглядывали на окна: государыня во дворце, а ну как услышит и осерчает?

Маша, стоявшая у окна и любовавшаяся снегопадом, действительно слышала их брань, но не замечала ее – слышала и не такое, и прямо в лицо. Привыкла. Да и сама научилась. Она улыбнулась, вспомнив, как летом в лесу с детской непосредственностью продемонстрировала Коле свои умения, и как он хохотал. Коля… Коленька… Маша опять улыбнулась и подумала, что в ее жизни было немало Николаев. Это имя считалось вполне царским, его носили многие члены императорской семьи. Но в варианте Коля оно никогда не употреблялось. Отца близкие звали Ники, рано умершего дедушкиного старшего брата – Никса. И ее толстяк Деменков был Николаем. Почему был? Она даже испугалась своих мыслей. Нет, ни в коем случае, пусть он будет жив – милый, добродушный и застенчивый, как и она сама, Николай Дмитриевич Деменков, ее первая подростковая любовь. Да и была ли любовь? Скорее детская влюбленность, первое чувство. А он был трогательно снисходителен к ней, стараясь не разрушить тот воздушный замок, который она строила. Боже, как же она была глупа тогда, даже письма к отцу подписывала «госпожа Деменкова». Родители, конечно, подсмеивались над ней, считая маленькой и глупенькой, и были правы. Где он сейчас, старший лейтенант Деменков? В последний раз они виделись в шестнадцатом, когда он уезжал на флот. В семнадцатом, из Тобольска она передала ему письмо с Ритой Хитрово, в Одессу. Грустное письмо повзрослевшей девушки. А сейчас? Сейчас она знает, что такое любовь, и что значит, отдавая всю себя, получать взамен все. Детство и отрочество кончились. А Николай Дмитриевич пусть останется в душе светлым воспоминанием о том времени, тревожном, уже опаленным пламенем войны, но еще не отягченным самой большой бедой. Она всегда звала Деменкова по имени-отчеству, но слышала, как офицеры лейб-гвардии Сводного полка звали его Николя.

«Вот ведь как, – подумала она, – ни Николя, ни Ники совсем к Коле не подходят. И не потому, что он из простых, а не подходят и все. Он Коля, Коленька… Как колокольчик – Коленька! Коленька!»

От мыслей о любимом внутри у нее стало теплее. Или от накинутой на плечи Колиной парки – во дворце было довольно прохладно. В бытность здесь штаба Сибирской армии печи топили денщики или солдаты, а сейчас делать это было некому. Быт в императорском дворце, как теперь его называли омичи, только налаживался. Вот и кровати наконец-то привезли. Грузчики внизу уже затаскивали во дворец шкафы, еще какую-то мебель, и даже завернутое в рогожу большое зеркало. Выгрузкой последнего руководил человек в макинтоше. Маша протерла ладонью запотевшее стекло и нахмурилась.

«Почему без шапки, ведь простудится!» – подумала она.

Этот человек – камердинер императрицы Александры Федоровны Алексей Андреевич Волков – появился во дворце накануне утром, и не один. Она вместе с Шурочкой и Изой тогда спорили, как использовать три больших помещения на втором этаже, обозначенные на плане дворца как гостиная, зал и столовая. Остальные – Катя с Марусей, Николай и Деллинсгаузен молча следили за их перебранкой. Больше всего тогда Машу возмутило предложение сделать из гостиной будуар.

– Ну какой будуар, зачем мне будуар? – горячилась она.

– Для бесед с дамами, – отвечала Софья Карловна.

– С какими дамами? Ко мне ходят только полковник Волков и генерал Дитерихс!

– А вот Шанина придет с обновками, или кто-нибудь из омских дам испросит аудиенцию, благотворительницы там или прочие, – пыталась убедить ее Теглева.

– Да хотя бы и с нами посидеть, поболтать и чаю попить в свободную минутку! – добавила еще один аргумент Софья Карловна.

Маша только хотела высказаться по поводу свободных минуток, которых у нее становилось все меньше и меньше, как вдруг собачий лай привлек ее внимание. Где-то внизу лаяла собака, и этот лай она узнала бы из тысячи. Ее брови поползли вверх.

– Джой? – растерянно прошептала Маша и громко крикнула: – Джой!

Лай стих, но в наступившей тишине отчетливо был слышен скрежет когтей по чугунным ступеням лестницы – собака неслась наверх. На мгновение замерев в дверях, спаниель бросился к Маше, протягивавшей к нему руки.

– Джой! Неужели это ты, Джой?!

Джой лаял редко, что, собственно, и спасло его в ночь на 17 июля 1918 года. Он забился в глухой угол сада и помалкивал, а потому остался жив. Двух других собак царской семьи, громко лаявших Ортипо и Джимми, убийцы, боясь привлечь чье-либо внимание к происходящему в доме Ипатьева, застрелили. Но сейчас пес молчать не мог. Внезапное исчезновение хозяев превратило его собачью жизнь в ад. Он всюду искал их, ждал, что вот-вот они появятся. Человека, подобравшего его, он знал, тот был рядом с хозяевами, но шли дни, а сами хозяева так и не появлялись. Они долго ехали куда-то, пришли в большой дом и, о чудо, он уловил носом знакомый запах. А потом его позвали. Собачье сердце было готово выскочить из груди от радости! Он нашел, пока одну из хозяек, но нашел!

Маша села на пол, прижимая к себе собаку, и заплакала, а Джой, радостно скуля, лизал ее лицо. Николай не выдержал и отвернулся – из светло-карих глаз спаниеля текли слезы.

В дверях комнаты стоял крепко сложенный человек со скуластым лицом, одетый в макинтош поверх английского военного френча, новенькие французские кавалерийские галифе и яловые офицерские сапоги. В руках его была шапка, которой он периодически вытирал слезы. Маша узнала его.

– Алексей Андреевич! Вы? Живой, слава Богу!

– Слава Богу, вы живы, Мария Николаевна! – старый слуга склонился, чтобы поцеловать ей руку, но Маша, поднявшись с пола обняла его.

– Я только 30 октября добрел до Екатеринбурга из Перми, – торопливо заговорил Волков, – немного огляделся, отъелся, а то отощал совсем, показания следователю дал, вот Джоя встретил, а как о манифесте услышал, сразу в Омск бросился. Хорошо хоть следователь Сергеев помог на поезд сесть. Так-то поезда не ходят, только воинские и какие по службе. А в Тюмени вот их встретил, представляете, тоже в Омск ехали.

В дверях радостно кланялись государыне двое мужчин и девушка.

– Дорогие мои, как я рада вас видеть! – Маша обняла мужчин, а девушку и вовсе расцеловала, к немалому смущению последней.

– Мы это, – сказал один из мужчин, переминаясь с ноги на ногу, – на службу к вам хотели, ваше императорское величество.

– Ну вот, – Маша обернулась к Софье Карловне, – а вы боялись, что мы помрем с голоду.

И пояснила специально для остальных:

– Это повара, Дмитрий Максимович Верещагин и Владимир Никитович Кокичев. Они были с нами в Тобольске. А это – Аннушка, то есть Анна Павловна Романова.

Девушка сделала книксен и тихо произнесла:

– Камер-юнгфера при комнатах их императорских высочеств великих княжон, – и заплакала.

Потом Волков уже в подробностях рассказал обо всем, что произошло с ним после прибытия в Екатеринбург в мае 1918 года. О судьбе графини Гендриковой и гофлектриссы Шнейдер, генерал-адъютанта Татищева и князя Долгорукова, матросов Нагорного и Седнева. О гибели всех этих близких ей людей Маша знала от Николая, но, слушая рассказ очевидца событий, не могла сдержать слез.

– Что характерно, – задумчиво произнес Николай, – к одной стенке поставили генерал-адъютанта, гофмаршала и матросов-балтийцев. Получается, изменили большевики своему классовому принципу.

– За верность их убили, Николай Петрович, – вздохнула Маша, – за верность. А верность не имеет ни классовой, ни сословной принадлежности.

– О каком следователе вы говорили, Алексей Андреевич? – обратилась она к Волкову.

– Как о каком? – удивился тот. – Следствие же ведется, Мария Николаевна, по делу об убийстве царской семьи. Следователь Сергеев говорил, что было бы хорошо вас допросить и господина Мезенцева.

Он внезапно испугался своих слов и замолчал.

Императрица потерла лоб, грустно вздохнула.

– Я, наверное, самый важный свидетель, да? Это хорошо, что вы приехали, вовремя, Алексей Андреевич, – обратилась она к Волкову. – Мы собираемся переезжать в это здание из гостиницы «Россия» и находимся в полной растерянности. Не знаем, за что взяться! Здесь раньше был штаб Сибирской армии, который оставил нам в основном канцелярское наследство – стулья, столы, диваны. Кроватей нет ни одной! И все в полнейшем беспорядке! Я хотела бы, чтобы вы занялись решением хозяйственных вопросов, стали бы при мне кем-то вроде гофмаршала. Я понимаю, что это выходит за круг обязанностей камердинера…

– Что вы такое говорите, Мария Николаевна? – взволнованно перебил ее Волков. – Гофмаршал – это же чин III класса! Каким образом?

– Ну, во-первых, табель о рангах со дня на день будет отменена, а, во-вторых, нет здесь никого другого, кто мог бы справиться с этой работой. А вы справитесь, я знаю. Кроме того, я вам доверяю. И, наконец, решать, кто может быть гофмаршалом, а кто не может, буду я, хорошо?

– Как прикажете, Мария Николаевна! Я все сделаю, что нужно, но пусть я лучше останусь камердинером! – прижав руки к груди, воскликнул Волков.

И он делал. Развил кипучую деятельность, где-то раздобыл мебель, занялся наймом прислуги, организовал, где надо, мелкий ремонт. Повара занялись закупкой продовольствия, словом дело закипело. Появилась надежда, что со дня на день они наконец-то съедут из гостиницы, к большой радости Грязнова. Проблем они ему доставили немало, под конец еще и сманив двух горничных и официантку. Маша улыбнулась, вспомнив как Катюха обрабатывала девушек. Она и сейчас была главной помощницей по хозяйству у Волкова. «Или наоборот?» – подумала Маша, пока не разобравшаяся, кто кем крутит.

Сани наконец-то разгрузили, мебель затащили внутрь и двор, ограниченный одноэтажными зданиями двух флигелей, опустел. За ним виднелись деревья дворцового сада, в котором Маша очень хотела побывать, но пока не получалось. Все были чем-то заняты, а одну ее из дворца никто не выпустит.

– Вот, Колька! – она надула губы. – Деспот какой-то! Замучил уже своей безопасностью.

Но в душе она прекрасно понимала, что Николай прав. К тому же как раз обеспечением безопасности обосновала она свой приказ о его присутствии на ее встречах с третьими лицами. Вне зависимости от их званий, должностей и прочего. Если она не одна в кабинете, то там должен быть и он. Конечно, дело было не только в безопасности – присутствуя на ее встречах, Николай теперь был в курсе всего. И не в ее пересказе, а напрямую, что было куда эффективнее. Обновили это решение на встрече с представителями прессы, или, как ее назвал Николай – пресс-конференции.

Маша вздохнула – пресс-конференция стала самым трудным испытанием для нее на прошедшей неделе, первой неделе ее царствования. С разъезжавшимися кто куда из Омска генералами и атаманами было значительно проще. Она как-то лучше понимала этих людей. Боялась беседы с Семеновым, уж больно своенравным был казак, но все получилось легко и просто. Всего-то намекнула в разговоре на свою и его молодость, мол, у нас все впереди. Семенов не дурак, все прекрасно понял – ушел от нее, как на крыльях улетел. Еще бы – не удержится она, не быть атаманом и ему. А то, что с памятью у нее все в порядке и преданных людей она не забывает, Семенов уже знал не хуже других. Значит, будет толк. И с Дутовым хорошо поговорили, и напоследок с Колчаком. Адмирал поедет во Владивосток через Хабаровск, встретится с Гамовым и Калмыковым. Все-таки Дальний Восток не вся Сибирь, должен справиться Александр Васильевич. К тому же главная его задача – это грузы, с которыми надо разобраться и начать проталкивать их по Транссибу на Запад. Ну и союзники, конечно, куда же без них? Американцы и англичане Колчака уважают, пусть использует это. Прощаясь, она выкладывала свои мысли адмиралу уже без обиняков. Тот даже слегка растерялся, но слушал внимательно и, кажется, проникся.

Маша отвлеклась от своих мыслей – Джой, сидевший возле ее ног, облизал ее руку.

– Ну что ты, Джой, милый? – Маша присела и поцеловала его в морду.

Пса вчера отвезли в гостиницу, где он устроил «скандал», добиваясь права спать в ее спальне. И добился. А утром добился, чтобы она взяла его с собой во дворец, и теперь не отходил от нее ни на шаг, как будто боясь, что хозяйка опять исчезнет. Почесывая счастливого пса за ушами, она опять вернулась к мыслям о прошедшей неделе. Столько было всего, голова кругом. После того, как генерал Нокс и Эллиот вручили ей приветственные телеграммы от Георга V и, вот уж совсем неожиданно, от палаты общин, резко оживились французы. Ее наконец-то удостоили своим вниманием верховный комиссар граф де Мартель, полноватый мужчина с роскошными усами, приятный, обходительный и довольно болтливый, как и многие французы, и глава военной миссии, сдержанный и более официальный подполковник Пари с одиноким Военным крестом на френче. Никаких указаний они из Парижа еще не получили, но на всякий случай решили засвидетельствовать, поздравить, понадеяться на сотрудничество. В общем, и англичане, и французы были растеряны и пока еще не знали, что им делать.

Больше всего Маше понравилась встреча с главой японской военной миссии генералом Муто. Пятидесятилетний японский аристократ барон Нобуеси Муто был безукоризненно вежлив, приветлив и подчеркнуто соблюдал все правила этикета. К тому же он прекрасно говорил по-русски, что очень облегчило общение. Никаких конкретных вопросов в ходе беседы не затрагивалось, но намеков и полунамеков хватало. Маше удалось удивить японца, а она это поняла по легкому подергиванию брови на невозмутимом лице генерала, намеком о Сахалине, а особенно словами, что Россия может быть в будущем единственным союзником Японии на Тихом океане. Ну а когда она передала ему письмо для императрицы Садако, генерал вскочил, бережно принял конверт, прижал его ко лбу и заявил, что как только позволят обстоятельства, он отправит его с нарочным в Токио. Маша в ответ заметила, что обстоятельства складываются как нельзя лучше и генерал может отправить письмо с поездом адмирала Колчака, который отбывает во Владивосток. Расстались вполне довольные друг другом.

«Коля остался очень довольным встречей с японцем, – подумала Маша, – он вообще считает это направление наиболее перспективным. Франция и Англия далеко, а Япония близко. Как он сказал: “При единстве целей и отсутствии явных противоречий, Япония может стать стратегическим союзником на перспективу. Если, конечно, удастся направить ее экспансию на юг, а не на север”».

Маша удовлетворенно вздохнула, лишний раз убедившись, что память ее не подводит.

«А что он еще говорил об оружии? – она наморщила лоб. – Что-то про японский патрон. Речь зашла о необходимости вооружения двух армейских корпусов японским оружием, и Коля сказал, что стоит вообще присмотреться к японскому патрону без этой… Как же ее? А вот – без закраины. Если бы еще понимать, что это такое. Что же он еще говорил? “В будущем стоит принять на вооружение японский 6,5-миллиметровый патрон с укороченной гильзой без закраины и разработать под него целый комплекс стрелкового вооружения Русской армии. Прежде всего – автоматического”. Да, да, именно так он и сказал: “комплекс стрелкового вооружения”. Он очень умный, Николай Петрович. Но оружие оружием, а прежде всего необходимо победить большевиков идеологически».

Ее мысли опять вернулись к пресс-конференции. Ничего подобного никогда никаким царем в России не проводилось. По мнению Коли, получилось что-то среднее между пресс-конференцией и брифингом.

«Как же они засорили русский язык иностранными словами, – подумала Маша, – почему не сказать: встреча с журналистами».

Встреча с журналистами состоялась все в том же многострадальном зале ресторана гостиницы «Россия». Машу удивило, что народу собралось довольно много – около двадцати человек. И это при том, что приглашались только главные редакторы. Но, как выяснилось, примерно столько газет и издавалось в Омске. Беседа поначалу не получалась. Журналисты, многие из которых 4 ноября были арестованы и просидели несколько дней в тюрьме, были настроены достаточно агрессивно. К тому же многие издания отражали интересы политических партий. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться понимания, сгладить острые углы и превратить монолог в диалог. Кажется, получилось. В конце пресс-конференции журналисты выглядели удивленными и отчасти растерянными, но никак не враждебно настроенными.

«И Коля остался доволен результатами, сказал, что я умница и все правильно сделала», – Маша улыбнулась и показала кому-то за окном язык. Одобрение Николая было для нее очень важным, но при этом молодая женщина еще не понимала почему. Ее ограниченный жизненный опыт не давал ответа на этот вопрос. Она еще не отдавала себе отчета в том, что любимый в силу раздвоенности своей личности стал для нее не только мужем. Он заменил ей отца.

А снег продолжал идти все сильнее, окутывая улицы Омска своей пеленой, из-за которой от генерал-губернаторского дворца уже с трудом можно было разглядеть другой берег Оми, заставленной пароходами, и начало Любинской улицы. Там на Любинской на втором этаже дома Шаниной стоял у окна главный редактор газеты «Правительственный вестник», который так же, как Маша, смотрел на падающий снег и не видел его, будучи погруженный в свои мысли.

– Поразительно, ведь ей только 19 лет! А сколько ума, сколько обаяния! Определенно, красота – это страшная сила, но не в одной красоте ведь дело! Как точно она умеет формулировать свои мысли! И спорить с ней трудно! А как она умеет слушать! И главное – слышать! А сколько новых мыслей? Как она сказала: «Гражданская война, это, прежде всего, война за умы». Она права – если мы не предложим народу что-то более привлекательное, чем предлагают большевики, мы проиграем. Определенно, она умеет убеждать. Еще вчера идея узаконить «черный передел» казалась мне кощунственной, а сегодня я нахожу в ней определенный смысл. Действительно, лояльность ста миллионов крестьян важнее лояльности нескольких тысяч помещиков. «Игра идет по-крупному, – сказала она, – на кону Россия!» Как сказано! Определенно, она очень умна! Какие точные неожиданные формулировки! «Социальный лифт», например! Точнее не скажешь! А как емко, как понятно! А эта ее идея агитационных поездов, а предложение привлечь творческую молодежь к созданию артистических групп для выступлений перед солдатами. Как она сказала – фронтовые артистические бригады! Надо поговорить по этому поводу с Петром Петровичем Медведевым, он наверняка подхватит эту идею. Ведь это свежо, ново! А насчет плакатов – это в Кадетский корпус, к Клементьеву. Там у него талантливых мальчишек много, эта идея на ура пройдет. Вот как забурлило-то все, а ведь и месяца не прошло, как она в Омске появилась! А какие глаза, какая улыбка! Ох, Кудрявцев, старый дурак, уж не влюбился ли ты? Это мальчишкам к лицу! Все эти офицеры, юнкера да кадеты, они-то поголовно в нее влюблены! Да, глаза… А ведь может быть жесткой, даже жестокой! Эти аресты массовые, а воров-интендантов вздернула и не поморщилась. А так с нами и надо! Определенно, русский человек только палку понимает! Ну вот, понесло! Так и до извечного вопроса «кто виноват и что делать?» дойду. Что делать, что делать? Отчет писать надо о пресс-конференции в завтрашний номер. Как-никак «Правительственный вестник», рупор власти. А власть у нас теперь она – императрица Мария!

С этими словами Кудрявцев отошел, наконец, от окна и сел за письменный стол. Обмакнув перо в чернильницу, он несколько секунд помедлил, как бы собираясь с мыслями, а затем четким почерком вывел название статьи: «Пресс-конференция Государыни Императрицы».

А в это время на другом берегу Иртыша на станции Куломзино генерал Радола Гайда, закрываясь от снежного ветра воротником бекеши, наблюдал за погрузкой в вагоны чехословацких легионеров.

– Но, черт возьми, как? Как она смогла?

Ему плохо верилось в реальность происходящего. Сразу после кончины генерала Сыровы он бросился в Куломзино, где находилось несколько эшелонов и более четырех тысяч солдат Чехословацкого корпуса. Новости ошеломили их, а предложение остаться в России и повоевать, пусть даже за деньги, возмутило. Несмотря на все свое красноречие и умение говорить с толпой, он не смог убедить их.

– Домой! – кричали солдаты. – Хватит, навоевались! Пусть эта баба сама воюет!

Тлен разложения уже затронул части Чехословацкого корпуса, о дисциплине было забыто. Его спасала только популярность среди солдат, все еще остававшаяся довольно высокой. Обстановка накалялась, и он поспешил обратно в Омск. К его удивлению, Мари, выслушав его, решила ехать в Куломзино сама. Все попытки отговорить ее от этого шага оказались тщетны.

Она появилась перед толпой обозленных солдат в скромном суконном пальто, серой юбке и простом крестьянском платке, бледная и очень серьезная. Солдаты, ожидавшие увидеть расфуфыренную барышню, опешили. Но тем не менее из толпы раздались оскорбительные выкрики, скабрезные шуточки. А потом она подняла руку, и толпа как-то сразу стихла.

– Солдаты Чехословацкого корпуса! – Мари начала говорить, и тишина стала абсолютной.

Она говорила без всяких заумностей и идеологических штампов, ясно и просто объясняя сложившуюся ситуацию и то, почему она вынуждена обратиться за помощью к чехословацким легионерам. Большинство солдат понимало русский язык, и ее слова не нуждались в переводе. Но как она смогла найти нужные слова, как смогла достучаться до своих слушателей, зацепить их, этого Гайда не понимал.

Не понимал этого и Николай, стоявший рядом с чешским генералом. Эта ситуация с Машей не обговаривалась, никакого выступления перед солдатами не предполагалось. Это была целиком ее инициатива. К выступлению она не готовилась. Просто говорила, что думала, что лежало на сердце, искренне и честно. Так же, наверное, она говорила с солдатами лейб-гвардии Сводного полка в ту тревожную февральскую ночь 1917 года в Царском Селе. И ее слушали! И услышали! Гвардейцы не ушли со своих постов, не оставили без охраны Александровский дворец и его обитателей. Слушали ее и сейчас. Николай видел, как раздражение и озлобление на лицах солдат сменилось удивлением, вниманием, пониманием и, наконец, одобрением. Это не была речь в прямом смысле слова. Она разговаривала с ними, что-то спрашивала, отвечала на вопросы. А когда сошла со штабеля снарядных ящиков, игравших роль трибуны, и как бы ввинтилась в толпу, разговор и вовсе стал доверительным. Николай с трудом протиснулся сквозь толпу, чтобы быть рядом. Как раз в этот момент Маша сказала что-то, что рассмешило солдат, и толпа грохнула хохотом.

Когда Маша заговорила об оплате золотом, ее слова упали на уже подготовленную почву.

– Конечно, сильно вы не разбогатеете. Но по возвращении на родину у каждого из вас будет на руках приличная сумма денег, которые вы сможете потратить по своему усмотрению – купить дом, жениться, оплатить образование, начать свое дело, наконец! Золото – это не бумажные деньги, дешеветь оно не будет, и обменять вы его сможете в любом банке. Раненые получат доплату, а деньги погибших будут выплачены их семьям.

Молодая императрица помолчала с минуту, давая окружавшим ее солдатам осмыслить сказанное.

– Но мне кажется, что главное все-таки не это. Как гласит русская пословица – не в деньгах счастье! Подумайте, представьте: пройдет много лет и ваши внуки спросят, где вы были, когда вершилась история огромной страны, в которую вас занесло силой обстоятельств. Когда многое зависело именно от вашего решения. Помогли ли вы своим русским братьям в трудный час, или же, набив барахлом вагоны, трусливо отправились подальше от фронта? И вы с достоинством ответите им: «Да, мы тогда устали от войны, мы соскучились по дому, и собирались домой, но одна девушка попросила нас ей помочь. Пришла как сестра и попросила, и мы, мужчины и солдаты, не смогли ей отказать!»

Маша замолчала. Стало очень тихо, Николай даже не мог себе представить, что может быть такая тишина в месте, где собралось несколько тысяч человек. Солдаты даже перестали переминаться с ноги на ногу на морозе, и снег перестал поскрипывать. А еще Николай ощутил, что Маша немного давит на ближайших к ней солдат, и это давление, как круги по воде, расходится по толпе все дальше и дальше.

– Ура! – внезапно закричал кто-то. – Да здравствует русская царица! Послужим государыне!

Дружный рев толпы был ответом. Обратно к вагону русскую императрицу чехословацкие легионеры несли на руках. Она улыбалась им своей чарующей улыбкой и посылала воздушные поцелуи.

Потом, когда они ехали обратно в Омск в штабном вагоне Гайды, Маша тихо плакала, уткнувшись Николаю в плечо. Пошел адреналиновый отходняк и ей стало очень страшно постфактум.

У Гайды встал комок в горле, когда он вспомнил ее заплаканное лицо, совершенно детское и беззащитное.

«Сколько же мужества у этой девочки! – подумал он. – Но теперь все будет в порядке, двенадцать эшелонов на этой неделе уйдут в Челябинск, сворачивая и забирая с собой чехословацкие гарнизоны из Новониколаевска, Тюмени, Кургана, Екатеринбурга и других мест. А мне надо ехать в Красноярск и Иркутск, организовывать отправку оттуда. Хорошо бы выдернуть и десять тысяч из Владивостока, но это вряд ли удастся. Интересно, где сейчас Штефаник с Жаненом? Наверное, в Иркутске. Они будут в бешенстве. Было бы неплохо как-то с ними разминуться, а потом поставить перед фактом. Надо обсудить это с Мари».

Вагоны глухо стукнули сцепками, паровоз дал гудок, и эшелон, первый эшелон с солдатами Чехословацкого корпуса, закручивая колесами снежную пыль, набирая скорость, пошел на запад.