ХI

В то самое время, когда в Екатеринодаре ломались копья по вопросу присягать или не присягать, в Омск вернулся Гришин-Алмазов, для которого этот вопрос не стоял вообще. Прямо с вокзала, узнав, где размещается императрица, он поехал к ней. На углу Дворцовой улицы и проезда, отделявшего генерал-губернаторский дворец и Лермонтовский сад, его остановил караул из солдат Чехословацкого корпуса. Ожидая караульного начальника, Гришин-Алмазов посматривал на нашивки цветов российского флага у солдат на рукавах.

«Странно, раньше этого не было», – подумал он.

Караульный начальник узнал его и проводил к подъезду дворца, где у него, а точнее у его спутника ротмистра Бородина, проверили документы уже офицеры. К Гришину-Алмазову подошел Деллинсгаузен.

«Ого, – подумал Гришин-Алмазов, пожимая ему руку, – уже подполковник!»

Сам он был одет в шинель без погон, которые сам и отменил в Сибирской армии в бытность свою военным министром. Зная о том, что все присягнувшие императрице офицеры вернули себе чины Императорского производства, Гришин-Алмазов сомневался в том, какие погоны надевать – капитанские или подполковничьи. Капитанские как-то несолидно, а кто произвел его в чин подполковника, Алексей Николаевич и сам толком не понимал. Ходатайство о производстве имело место еще при императоре, а само производство состоялось уже при Временном правительстве.

«Как государыня решит, так и будет», – решил он и не стал надевать погоны и на китель.

Деллинсгаузен, посверкивая новенькими погонами, привел Гришина и Бородина в приемную. Там из-за письменного стола поднялась худощавая женщина средних лет со строгим выражением на узком лице и вопросительно посмотрела на вошедших. Еще одна дама, молодая и красивая, сидела за другим столом и о чем-то тихо беседовала с молоденьким корнетом в форме Крымского конного полка с адъютантским аксельбантом на груди.

– По вызову ее императорского величества, – кашлянув, произнес Гришин-Алмазов и представился, отметив про себя, что его имя, видимо, известно этой женщине.

– Ротмистр Бородин, с посланием из штаба Уральской армии, – щелкнул каблуками второй офицер.

– Я доложу государыне, – сказала женщина, – а вас попрошу раздеться и оставить в приемной оружие.

Через минуту она вернулась и попросила офицеров следовать за собой. Из приемной они попали в довольно большое помещение, посередине которого стоял длинный стол с приставленными к нему стульями, по-видимому, предназначавшийся для заседаний. Дверь из этой комнаты вела уже непосредственно в кабинет императрицы, показавшийся Гришину-Алмазову пустым. Большой письменный стол стоял напротив двери, подле него в углу разместился массивный сейф. Между окнами – два шкафа с книгами, а вдоль противоположной стены за печью – диван. Перед ним – стол на низких ножках и пара кресел. Более ничего в довольно большом по размеру кабинете не было, что делало его несколько неуютным. Для гостей предназначались два полукресла, стоявшие перед письменным столом. На таком же полукресле слева от стола почти посередине кабинета сидел молодой человек в военном френче без погон. Сразу бросились в глаза две кобуры с пистолетами – одна на поясном ремне слева, а вторая, под правую руку, почему-то на груди. Человек этот пристально смотрел на вошедших, и от его взгляда Гришина-Алмазова передернуло. Так смотрят в прорезь винтовочного прицела. Но не этот мужчина был здесь главным действующим лицом.

Из-за стола поднялась молодая девушка с радостной улыбкой на совершенно очаровательном лице. Гришина-Алмазова поразило практически полное отсутствие драгоценностей – ничего кроме нитки жемчуга на шее у императрицы не было. Но ей это и не требовалось – от ее красоты и обаяния и так начинала кружиться голова.

– Алексей Николаевич! Дорогой мой! – воскликнула девушка, – Наконец-то, а я уже начала сомневаться, получили ли вы мою телеграмму!

– Получил, ваше императорское величество! Получил уже в Порт-Петровске, если бы хоть на пару дней раньше, в Гурьеве, то приехал бы раньше!

– Так вы уже были на Кавказе? – удивилась императрица.

– Так точно. Бросился назад так быстро, как только смог. Немного задержался в Уральске – вместе с Уральским казачьим войском присягнул вам на верность!

– Вот как? Уральцы присягнули? Мне пока не сообщали!

– Разрешите, ваше императорское величество, – шагнул вперед спутник Гришина-Алмазова, державшийся молодцевато офицер с открытым располагающим к себе лицом, на котором выделялись роскошные седые усы, – ротмистр Бородин Николай Николаевич. Я привез вам послание командующего Уральской армией генерал-майора Акутина.

– Акутин? – удивилась императрица. – Я полагала, что армией командует генерал Мартынов.

– Матвей Филаретович ранен, командование принял генерал Акутин.

– Ранен? Как серьезно?

– В руку, рана неопасна, полагаю, скоро вернется в строй.

Предложив офицерам сесть, императрица вернулась на свое место. Гришин-Алмазов отметил, что и одета она чрезвычайно просто: серая юбка и белая блузка с отложным воротником. Короткая прическа волнами, в голливудском стиле и, он непроизвольно стиснул зубы, седая прядь в ладонь шириной сразу надо лбом.

Бородин передал ей пакет с письмом, но императрица читать не стала, положила его на стол и обратилась к ротмистру:

– Николай Николаевич, расскажите мне, какова обстановка в Уральском войске? И вот что – титуловать меня не надо, мы беседуем в неофициальной обстановке.

– А как же обращаться к вам?

– Мария Николаевна.

– Как вам будет угодно. Обстановка в войске в целом стабильная – почти сто процентов уральцев выступили против большевиков. В Уральской армии сейчас свыше 20 тысяч человек.

– Сто процентов? – удивилась императрица. – Откуда такое единодушие?

– Уральское казачье войско довольно необычное, – вступил в разговор Гришин-Алмазов, – в нем нет земли в частной собственности, вся земля войсковая, по сути – общинная. Поэтому большевистские разговоры на эту тему на уральцев не действуют.

– Совершенно верно, – подтвердил Бородин, – кроме того, Советы покусились на главную статью войскового дохода – реку Урал. Точнее, на исключительное право уральских казаков ловить в ней рыбу. А это занятие накануне войны, например, приносило войску до 20 миллионов рублей в год.

– Немало, – согласилась императрица.

– Но есть и еще одна причина. Абсолютное большинство уральцев – старообрядцы, в том числе и ваш покорный слуга. Так что большевистское богоборчество мы восприняли в штыки!

Императрица внимательно смотрела на Бородина.

– Скажите, Николай Николаевич, а почему вы только ротмистр?

– Видите ли в чем дело, Мария Николаевна, – немного смутился Бородин, – я с 1908 года служил в Особом Заамурском округе пограничной стражи, а там толком никакого продвижения не было. Протекций мне никто не составлял, так что тянул лямку и на германском фронте, и здесь продолжаю в Уральской армии.

– Я должен отметить, Мария Николаевна, – сказал Гришин-Алмазов, – что в 1917 году Николай Николаевич был произведен в подполковники, а недавно Казачий круг произвел его в полковники. Николай Николаевич пользуется уважением среди казаков. Он награжден Георгиевским оружием. А почему ротмистр? Так ведь мы все разжаловали себя после вашего Манифеста. Я вот тоже – капитан.

Императрица, улыбаясь, посмотрела на Гришина-Алмазова.

– С вами, Алексей Николаевич, вопрос решается просто. Поскольку с завтрашнего дня вы опять военный министр, то придется вас повысить в чине до генерал-майора. Министру ходить в капитанах как-то невместно.

– Военный министр? – растерянно переспросил Гришин-Алмазов. – А как же Иванов-Ринов?

Этот вопрос волновал Гришина-Алмазова неспроста. Зная скверный, амбициозный и болезненно самолюбивый характер Иванова-Ринова, он опасался осложнения отношений с ним. Мстить открыто тот, конечно, не будет, но вот гадить словами – это вполне возможно. И неизвестно, как к таким вещам относится молодая императрица.

– Не волнуйтесь, для Павла Павловича у меня есть другое дело. Мы уже все с ним обговорили. Я очень надеюсь на вас. Министерство нуждается в реорганизации. – Императрица замолчала, заметив взгляд, который Гришин-Алмазов бросил на Николая.

– Здесь нет лишних ушей, господа. Знакомьтесь, моего телохранителя, Николая Петровича Мезенцева, вы будете видеть всякий раз, встречаясь со мной, где бы эта встреча ни происходила. И говорить при нем вы можете о чем угодно – я доверяю ему абсолютно. Да по-другому и быть не может – собственно, Николай Петрович и спас мне жизнь в Екатеринбурге.

Офицеры встали, встал и Николай. После обмена рукопожатиями разговор возобновился. Маша изложила все свои претензии по военному министерству, да и по всей военной организации в Сибири. Особенно возмущало императрицу обилие военных в тылу.

– Алексей Николаевич, извольте видеть, мне подготовили ведомость Иванов-Ринов и Менде о наличном составе войск. Это же уму непостижимо – общая численность Сибирской армии около 300 тысяч человек, но из них на фронте чуть более 60 тысяч!

– Эта картина мне известна, – вздохнул Гришин-Алмазов, – такое положение начало складываться еще летом. Многие офицеры предпочитают не ввязываться, обождать, чья возьмет.

– Но ведь была объявлена мобилизация!

– Да, но, во-первых, охватить всех мы просто не смогли, по одним не было данных, другие попрятались по родственникам и знакомым. А многие из мобилизованных предпочли осесть в разного рода штабах.

– Такое положение недопустимо! – возмущенно воскликнула императрица. – Алексей Николаевич, займитесь этим вопросом тщательно. Подмести всех, как гребенкой, и на фронт! Что я могу требовать от крестьян и рабочих, когда господа офицеры отсиживаются в тылу!

– Куда мы их денем на фронте, Мария Николаевна? Нехватки в офицерах не ощущается, скорее наоборот!

– Надо формировать ударные части из офицеров. В 1-м Средне-Сибирском корпусе подполковника Пепеляева, например, есть Штурмовая бригада, две трети состава которой – офицеры. Остальные – добровольцы из унтер-офицеров и рядовых. Недавно они отличились – пришли на помощь восставшим ижевцам и воткинцам.

Николай вместе с Машей читал доклад Пепеляева, который все-таки выполнил ее просьбу и бросил в бой штурмовиков. Переломить ситуацию они, конечно, не смогли – уж слишком неравны были силы. Однако внезапный удар хорошо обученных профессионалов опрокинул части красных и отсрочил на три дня сдачу Воткинска. Благодаря этому удалось эвакуировать всех раненых, да и мирных жителей ушло за Каму много больше, против того, что было в его истории. Главным же, по мнению Николая, было не это, главным было пропагандистское значение удара штурмовиков, и Маша как раз заговорила об этом.

– Вы понимаете какое значение имеет сам факт того, что офицеры пришли на помощь рабочим? Сражались вместе с ними плечом к плечу? Сейчас об этом пишут все газеты Омска и Сибири! Представляете, как кусают локти большевистские агитаторы? Им крыть нечем – большевики убивают рабочих, офицеры их спасают! Кстати, Алексей Николаевич, я полагаю, что армии стоит обзавестись своим печатным органом.

– Вы имеете в виду газету?

– Да! Назовите ее просто: «Русская армия». Достоверная информация о ходе боевых действий от профессионалов крайне необходима – прочие газеты, за небольшим исключением, пишут бог знает что! Очень нужны рассказы о жизни и быте солдат на фронте. Молодежь несколько запугана старшим поколением, многие считают, что в Сибирской армии порядки, как в старой.

– А это не так? – спросил Гришин и пояснил: – Я несколько отстал от жизни за время своего отсутствия, прошу меня извинить.

– Не так, Алексей Николаевич, – кивнула императрица, – отменены «благородия», «нижние чины» и прочее. Введена единая форма обращения «господин», к рядовым и унтер-офицерам велено обращаться на «вы», и, разумеется, никакого рукоприкладства! За это буду карать жестоко! Мы все в одной лодке, господа, а отмена сословных привилегий и вовсе уравнивает всех в правах. Люди так называемого, простого звания или подлого сословия, как их называли, давно заслужили право на человеческое с ними обращение. В противном случае мы получим еще одну революцию, которую Россия уж точно не переживет!

– Сколько справедливости в ваших словах! – воскликнул молчавший до сих пор Бородин, восторженно глядя на молодую императрицу.

Та посмотрела на него, о чем-то недолго задумалась, покусывая нижнюю губку.

– Скажите, Николай Николаевич, правда ли, что уральские казаки, как мне говорили, отказываются воевать за пределами войсковой земли?

– Есть такое дело, Мария Николаевна, – вздохнул Бородин.

– Они что, не понимают, – императрица пожала плечами, – что подобный «нейтралитет» их все равно не спасет. Большевикам на это наплевать.

– Увы, – развел руками Бородин, – мы тоже пытаемся им это объяснить, но доходит далеко не до всех. Было бы неплохо, если бы вы обратились к ним лично. Уральцы в абсолютном большинстве приверженцы монархии, всегда были верными слугами царя. Вас они послушают.

– Я подумаю над этим. Ну что же, господа, я довольна нашим разговором. Алексей Николаевич, принимайте дела и через пару дней ко мне с докладом. Письмо генерала Акутина я прочитаю, Николай Николаевич, – обратилась императрица к Бородину, – и мы с вами еще встретимся. А сейчас время позднее, вас, Алексей Николаевич, ждет супруга. Мне стало известно, что Мария Александровна вместе с госпожой Тимиревой хотят создать в Омске что-то вроде великосветского салона. Передайте ей, пожалуйста, что я хотела бы обсудить с ней это. До свидания, господа.

Офицеры одновременно щелкнули каблуками и покинули кабинет императрицы.

В последующие дни Омск залихорадило. Гришин-Алмазов, получив то, чего ему раньше не хватало, а именно поддержку на самом верху, развернулся во всю ширь. Отменив мобилизацию крестьян, с размахом занялись мобилизацией прочих сословий. Выявили и поставили на учет всех офицеров, в том числе отставных. Не годных к строевой по возрасту или состоянию здоровья направили в школы прапорщиков (в Омске их развернули сразу две) и запасные части – учить молодежь. Всех годных поставили в строй, и в Омске началось формирование офицерского штурмового батальона. Призвали всех оказавшихся в Омске и маявшихся без дела студентов и специалистов с высшим образованием, в первую очередь, врачей и инженеров.

Развил кипучую деятельность и новый городской голова Николай Иванович Лепко, также получивший карт-бланш от государыни по многим вопросам. В городской думе живо обсуждались предложения императрицы о создании в Омске еще двух высших учебных заведений – педагогического и медицинского институтов. Но если их открытие могло состояться никак не раньше следующего, 1919 года, то первые две общедоступные народные средние школы должны были начать работу еще до нового года. Городской голова метался по городу в поисках подходящих помещений, учителей и денег, денег, денег.

С интересом наблюдали обыватели и за поведением двух светских львиц – генеральши Гришиной-Алмазовой и госпожи Тимиревой. По городу шушукались, что государыня имела беседу с этими дамами и объяснила, чем должны заниматься жена военного министра и подруга, скажем так, наместника на Дальнем Востоке. Видимо, не обошлось и без скипидара, поскольку обе дамочки, одевшись куда более скромно, чем раньше, принялись объезжать госпитали и детские учреждения. После встречи с труппой Городского театра было объявлено о начале формирования под эгидой генеральши Гришиной-Алмазовой так называемых «артистических фронтовых бригад», призванных шуткой, музыкой и сатирическими сценками на злобу дня поднимать дух солдат на фронте.

Словом, страсти кипели, и круги по воде уже пошли, достигая все новых и новых мест обширной Сибири. Возмутительница спокойствия в это время пребывала в крайней растерянности, столкнувшись с необходимостью узаконивания своих решений. Как это делать, она не знала – ну не издавать же по каждому поводу манифест? С утра, побывав в Успенском соборе, исповедавшись и причастившись, Маша пожаловалась на свои проблемы отцу Сильвестру, в результате чего в ее кабинете появился сухощавый подтянутый мужчина средних лет, в очках, со щеточкой усов, довольно обширной для его возраста залысиной и умными внимательными глазами. Маше он показался смутно знакомым, как будто видела его раньше мельком.

– Позвольте представиться, ваше императорское величество, – с достоинством поклонился он, – Феодосьев Сергей Григорьевич, в прошлом государственный контролер Российской империи и камергер двора Его Императорского Величества.

Маше стало понятно, где она могла его раньше видеть, понял это и Феодосьев.

– Вы могли видеть меня мельком в 1916 году в Ставке государя в Могилеве. Но вам я не представлялся.

– Я знаю, – кивнула императрица, – иначе я бы запомнила.

Полагая, что отец Сильвестр прислал Феодосьева, дабы тот помог ей советом, Маша изложила ему все свои проблемы и трудности. Бывший камергер улыбнулся.

– Всем этим занималась Собственная Его Императорского Величества Канцелярия, – немного снисходительно улыбнувшись, заметил Феодосьев.

– А я думала, она занималась почтой.

– И этим тоже, – Феодосьев вновь улыбнулся, внимательно глядя на молодую девушку, сидевшую напротив.

Снисхождение в его взгляде и улыбке не укрылось от Маши, и она нахмурилась. Николай же лихорадочно соображал, кто такой государственный контролер. Выходило, что это кто-то вроде советского министра Госконтроля и председателя счетной палаты в постсоветское время. В соответствии с согласованной с Машей системой знаков, он почесал кончик носа, подавая сигнал: «Надо брать!» От Феодосьева не укрылся быстрый взгляд, который императрица бросила на своего телохранителя, но он не подал виду.

– Сергей Григорьевич, а вы не согласитесь возглавить мою канцелярию?

Феодосьев помолчал, продолжая внимательно смотреть на императрицу. Маша начала краснеть.

– Видите ли в чем дело, ваше императорское величество, – негромко, очень серьезно и даже грустно произнес Феодосьев, – я всю свою жизнь был чиновником и честно служил Российской империи и государю.

Он опять немного помолчал, как бы обдумывая, что сказать дальше.

– Простите меня за прямоту, но то, что я вижу сейчас – это всего лишь пародия на Империю и государя.

Маша прикусила нижнюю губу, не зная, что сказать и как себя вести дальше.

– Пока пародия, – продолжил Феодосьев, и в его глазах неожиданно блеснули слезы, – но мне очень хочется, чтобы все это, и Империя, и государь стали настоящими. Чтобы Империя стала Империей, а императорское высочество – императорским величеством! И если я хоть чем-то могу помочь… Я… я… принимаю ваше предложение.

После последовавшей за этим разговором двухчасовой беседы, в которой Феодосьев вкратце излагал молодой императрице азы государственного управления, Николай понял, что во все времена балом правит аппарат. Главная же задача любого руководителя – не давать ему зарваться. После ухода Феодосьева Маша выглядела совершенно обалдевшей. Она с отчаянием посмотрела на Николая.

– Господи, во что ты меня втравил, Коля? Я совершенно ничего не знаю!

– Не надо бздо! – хмыкнул Николай. – Прорвемся! Сейчас ты нашла хорошего помощника, который возьмет на себя значительный кусок работы. Тебе вовсе не нужно во все лезть самой.

В кабинет зашла Александра Александровна Теглева.

– Машенька, в приемной ждут Пепеляев и Михайлов. Им назначено.

– Назначено, так просите!

Теглева вышла, а Николай удовлетворенно кивнул головой:

– Вот видишь, и тут потихоньку налаживается!

– Твоими бы устами… – вздохнула Маша.

Пепеляев и Михайлов принесли проект бюджета. При виде пухлой пачки бумаг с какими-то расчетами и таблицами Маше стало дурно. Ее испуг не укрылся от Пепеляева. Едва заметно улыбнувшись, он успокоил молодую императрицу:

– Не пугайтесь, Мария Николаевна, мы не оставим вас наедине со всем этим. Сейчас Иван Андрианович пройдется по всем статьям бюджета и разъяснит вам все.

– Действительно, Мария Николаевна, – поддержал его Михайлов, – Виктор Николаевич прав, не так страшен черт, как его малюют.

Рассмотрение бюджета затянулось на несколько часов. Первый спор разразился из-за налогов. Маша, наслушавшись Николая, предложила ввести единый для всех фиксированный подоходный налог. А крестьянам разрешить выплачивать его продукцией своего труда.

– Нельзя этого делать, – возразил Михайлов, – тогда мы концы с концами не сведем! Расходов много, а доходов?

Пепеляев его поддержал, указав то, что других источников дохода, кроме налогов, у государства нет.

– Да поймите же вы, – горячилась императрица, – ведь при фиксированной ставке и небольшом размере налога мы соберем его весь, а в предлагаемом вами варианте едва ли половину! Кроме того, нам ни в коем случае нельзя давить на крестьян и мастеровых! Тут уже политика!

– Вы во многом правы, – сказал Пепеляев, – но ваш вариант даст отдачу не раньше, чем через год, а деньги нам нужны сейчас! Ну а если мы еще и заменим подушный налог с мужиков на продналог, то денег вообще не увидим!

– Зато накормим все городское население Сибири и армию! Недостающие деньги для покрытия дефицита придется брать из золотого запаса!

Михайлов в отчаянии всплеснул руками.

– Мария Николаевна, но так ведь от него вообще ничего не останется! А вы еще распорядились использовать золото для выплаты жалованья!

– Послушайте, Иван Андрианович, с тех пор как вы ведаете финансами здесь, в Сибири, вы много потратили золота?

– Да, собственно, почти ничего!

– Ну вот видите! Ничего страшного не произойдет, если немного потратите!

– Мария Николаевна, я согласен, что выплата жалованья золотом – это серьезный стимул для работника, но так ведь можно все разбазарить. А чем расплачиваться с союзниками?

– Союзники пока готовы осуществлять поставки в основном за сырье, и вообще – это отдельная тема. Скажите лучше, введение в оборот золотых монет способно как-то стабилизировать финансовый рынок и отказаться от печати сибирских рублей?

– Государственный банк получил соответствующее распоряжение и вот уже неделю как прекратил печатать «скороходовки».

– «Скороходовки»?

– Алексей Александрович Скороходов, – улыбнулся Михайлов, – управляющий Государственным банком.

– А какие деньги сейчас в ходу в Сибири?

– Романовские, – Михайлов смутился, – простите, Мария Николаевна, дореволюционные деньги и «керенки». Ну и боны сибирские, которые подделывают все кому не лень. Наибольшим «весом» пользуются, конечно, старые царские деньги.

– И что, справиться с подделкой нет никакой возможности?

– Тут нужна особая печать, – пояснил Михайлов, – у нас таких типографий нет.

– Позвольте, Иван Андрианович, – вмешался в разговор Пепеляев, – помнится, еще в 1917 году по заказу Временного правительства в Америке начали печатать новые денежные знаки для России.

– Да, действительно, – согласился Михайлов.

– И что стало с этим заказом? – оживилась императрица.

– Я… я не знаю, – развел руками Михайлов.

– Надо срочно все выяснить! Связаться с русским послом в Вашингтоне, если нужно, отправить туда дельного человека! Надо получить эти деньги! Вот вам и стабилизация денежного обращения, Иван Андрианович!

– Да, – согласился Михайлов, – все выясню. Этак мы сможем и «керенки» из обращения изъять!

– Как только выясните, пожалуйста, ко мне с докладом!

– Слушаюсь!

Императрица вновь обратилась к документам, слушая пояснения обоих министров. Вдруг она подняла голову, посмотрела на мужчин и спросила:

– Что это за статья – «содержание двора»?

– Это сумма на содержание вашего двора, – пояснил Михайлов.

– Но у меня нет двора, – категорично заявила императрица.

– Позвольте, Мария Николаевна, – вмешался Пепеляев, – а ваши фрейлины, статс-дамы, секретари, прислуга, наконец, вы сами…

– Мне ничего не надо!

Николай закашлялся за ее спиной и счел необходимым вмешаться.

– Простите великодушно, Мария Николаевна, мне не по чину, конечно, но вы больше кушать не будете?

Маша повернулась и немного растерянно посмотрела на Николая.

– Вы не задумывались, на чьи средства вы кушали до сего дня?

– Ну, не стоит так уж, – пробормотал Пепеляев.

– Почему же, – беспощадно продолжил Николай, – уж коли Мария Николаевна отказывается от содержания, то для нее будет не лишним узнать, что живет она сейчас на деньги полковника Волкова и на средства, которые получает баронесса фон Буксгевден от продажи своих драгоценностей.

– Боже, Иза продает свои драгоценности? – ахнула Маша.

– Да! Все военные в этом здании получают содержание по линии военного ведомства, а прислуга, повара, да и вообще все остальные работают пока бесплатно. Заметьте – из большой любви к вам и преданности! Но паразитировать на этих святых чувствах бесконечно, – Николай постарался подобрать слова помягче, видя, что Маше совсем плохо, – неправильно.

На Машу было жалко смотреть – покрасневшая до корней волос, она еле сдерживала слезы. Пепеляев, желая сгладить жесткую отповедь телохранителя императрицы, мягко заговорил:

– Мария Николаевна, дорогая, мы прекрасно понимаем ваше состояние и сочувствуем ему. Конечно же вы не знали, да и не могли знать всех этих тонкостей. Но поверьте, не вы первая, двор вашего батюшки, Царствие ему Небесное, государя императора Николая Александровича тоже содержался за счет казны, как, впрочем, и дворы всех других государей. Более того, за счет казны содержалась и императорская семья.

Императрица совершенно по-детски всхлипнула и закашлялась, хватая ртом воздух. Николай налил в стакан воды из графина и подал ей. Предательская слеза все-таки скатилась по пунцовой Машиной щеке. Она отерла ее тыльной стороной ладони. Николай вздохнул, достал из кармана белоснежный платок и молча вытер ей щеки. Маша всхлипнула еще раз.

– Виктор Николаевич, – спросила она тихо, – вы сказали, что средства выделялись и на содержание императорской семьи?

– Да, Мария Николаевна, из казны выплачивалось содержание всем великим князьям и княгиням, а также государю, государыне императрице, вам, великим княжнам и наследнику.

Императрица вновь залилась краской, вспомнив про «детские» 33 тысячи рублей в год, которые она и ее сестры получали из казны. Денег этих она, правда, не видела – они сразу поступали в банк. Но что они были – знала.

– Зачем это было нужно? – тихо спросила она. – Я точно знаю, что у папа́ и мама́, да и у всех прочих имелись доходы!

– И немалые, – подтвердил Михайлов, – если бы не Гражданская война, и вы могли бы вступить в права наследования, то оказались бы самой богатой невестой в Российской империи!

– Думаю, что не только в Российской, – добавил Пепеляев.

– Мне не нужна эта собственность!

– Это другой вопрос, – сказал, по-прежнему стоявший подле императрицы, Николай, – решать его вы будете не здесь и не сейчас.

Маша посмотрела на Николая глазами затравленной лани.

– Абсолютно справедливое замечание, – воскликнул Пепеляев, – мы понимаем ваши чувства, Мария Николаевна, поверьте. Мы с большим уважением относимся к вашей скромности, которая уже стала примером для подражания в обществе, но всякий труд должен быть оплачен, в том числе и ваш труд, как бы странно это ни звучало применительно к монарху.

– По сути, – вновь заговорил Николай, – монарха можно рассматривать как первого чиновника Империи, занимающего самый важный и ответственный пост.

– Очень точное и правильное определение! – поддержал его Пепеляев.

– Хорошо, господа, – императрица слабо улыбнулась, – простите мне мои слезы. Я благодарна вам за преподанный урок.

На этом обсуждение проекта бюджета и завершилось. Министры уже собирались откланяться, когда Маша, видимо, обдумывавшая что-то, связанное с расходами золотого запаса и вспомнившая давнишний разговор с Николаем, поинтересовалась золотодобычей в Российской империи. Михайлов, судя по всему, готовый к такому вопросу, ответил обстоятельно, отметив, что в 1914 году добыча золота в России достигла своего максимума и составила 987 пудов, то есть 61,7 тонны, большую часть которой дали Сибирь, Приамурье и Дальний Восток.

– Так в чем же дело? – удивилась императрица. – Мы же можем пополнить золотой запас! Ведь сидим на золоте!

– Увы, – ответил Михайлов, – в 1917 году добыча золота в Сибири составила не более 30 % от довоенного уровня. Сейчас, полагаю, еще меньше.

«Помнится, не более 5 % в 1919 году», – подумал Николай.

– Скупкой золота никто не занимается. В результате большевистских национализаций, а по сути откровенного грабежа, все более или менее крупные производители, а это около четверти золотодобычи в Сибири, прекратили работу. Добыча ведется лишь маленькими артелями старателей и отдельными старателями. Но и это золото в казну не поступает, а уходит в основном за рубеж, в Китай.

– Почему в Китай? – поинтересовалась императрица.

– Там дают неплохую цену, а кроме того, снабжают старателей всем необходимым для золотодобычи – от инструмента до одежды.

– Как можно поправить это положение?

– Оно будет поправляться по мере установления твердой власти на местах и ликвидации партизанских банд. О каком восстановлении добычи, например, на ваших Нерчинских рудниках можно говорить, когда по округе бродит банда уголовников-каторжан под командой некоего Лазо.

Императрица замотала головой и вопросительно посмотрела на Михайлова.

– Кто такой Лазо? Почему уголовники? Почему Нерчинские рудники вы назвали моими?

– По информации, полученной от Гришина-Алмазова и атамана Семенова, – вступил в разговор Пепеляев, – это прапорщик военного времени, окончил, кажется, Красноярскую школу, там же в 1917 году легко влился в революционный процесс. Фронтового опыта не имеет, так что как он командует, я не знаю. Впрочем, у господ большевиков свои взгляды на это дело. Так сказать, был бы революционный порыв масс, а остальное неважно!

– Ну-ну, – буркнул Николай, – то-то они со своим порывом нас скоро за Урал загонят.

– Что, простите? – повернулся к нему Пепеляев.

– Да это так, мысли вслух. Не стоит, однако, недооценивать порыв масс, это я вам ответственно, как пролетарий, говорю. Извините, что перебил.

Пепеляев несколько секунд растерянно смотрел на Николая.

– Да, о чем бишь я? Ах да, почему уголовники? Дело в том, что значительная часть рудников Нерчинского горного округа – каторга. Сначала их освободил Керенский, причем и самых отпетых – кандальников. А в 1918 году большевики освободили уголовных из Читинской тюрьмы с условием, что те вступят в революционный полк. Лазо, кстати, левый эсер.

– И комиссарша у него эсерка, говорят, колоритная личность, – вставил свои пять копеек Михайлов, – болтает по фене, выражается нецензурно и, простите, прелюбодействует по выбору. Ходят слухи, что она племянница забайкальского генерал-губернатора Кияшко.

– Даже так? – удивилась императрица. – Действительно, колоритная парочка.

– И, наконец, последнее, – напомнил о себе Пепеляев, – Иван Андрианович назвал Нерчинские рудники вашими, потому что они… ваши, Мария Николаевна! Это собственность Кабинета.

– Но я…

– Не надо принимать скоропалительных решений, – буркнул Николай, – у вас такое же право на личную собственность, как и у всех остальных.

Все опять посмотрели на него. Маша хотела что-то сказать в ответ, но, встретив взгляд Николая, замолчала.

В итоге по вопросу золотодобычи решили создать при министерстве финансов профильный комитет, ввести обязательную скупку всего золота государством по твердым ценам, освободить старателей от налогов, закупить в Америке самое современное оборудование и инструмент для старателей, одежду и продукты, и предоставлять им все это бесплатно. На проработку деталей Михайлов получил неделю и тут же посетовал:

– Все это хорошо, но как заставить старателей сдавать золото государству?

– Контрабанду золотом можно смело отнести к действиям, играющим на руку врагу, – императрица побледнела, – уличенных предавать смертной казни.

Михайлова передернуло.