XII

День за днем уходил в прошлое ноябрь 1918 года. Маше порой казалось, что дни тянутся как патока, сливаясь в бесконечную череду волнений и переживаний, радости и печали, встреч и расставаний. И слез. Слез, по большей части невидимых для окружающих, но от этого не менее горьких. Слишком многое напоминало ей об отце, о потерянной семье. Она говорила с людьми, знавшими их, она читала документы, подписанные отцом, она слышала чужие разговоры с упоминанием своих близких. Нет, никто не пытался задеть ее чувства намеренно, но случайно, походя, в процессе общения это происходило почти ежедневно. Скажет Софья Карловна: «Ах, если бы Александра Федоровна могла тебя видеть!», спохватится сразу, да уже поздно – наливаются слезами Машины глаза. Никогда, никогда уже мама́ не увидит ее! Еще чаще Маша вспоминала отца. Наверное, потому, что любила его больше всех, да и он выделял третью дочь особо. Она вспоминала, как маленькая пробиралась в его большой кабинет в Александровском дворце, с камином и бильярдным столом, с большим портретом дедушки, и пряталась под письменный стол. Спрятаться под него и остаться незамеченной было невозможно, но папа́ каждый раз делал вид, что не видит маленькую шалунью, и пугался. Это была их игра, их маленький мир. Вспоминая эти мгновенья, Маша плакала так горько и так безысходно, что у слышавших этот плач разрывались сердца. Тогда Катя, обняв, уводила ее в спальню и успокаивала. Маленькая «барышня-крестьянка» обладала силой убеждения, унаследованной от матери. Она просто заговаривала Машу, та успокаивалась, просыхали слезы, приходил сон. Спокойствие и умиротворенность наступали и в храме Божьем во время молитвы и, Господи, прости ей этот грех, в объятиях любимого. Да что там говорить, если бы не Коля, не Николай Петрович, она бы давно сошла с ума от всего того, что на нее навалилось. Но его спокойная уверенная улыбка всегда была рядом. Угнетала, пожалуй, только необходимость постоянно играть спектакль. В узком кругу своих она еще могла позволить себе немного расслабиться – улыбнуться, пожать руку, прильнуть ненароком. При всех остальных приходилось быть императрицей, хотя у нее это не очень получалось. Впрочем, Николай Петрович считал, что так даже лучше.

– Будь сама собой и не заморачивайся. Где нужен этикет – соблюдай, где не нужен – не надо. И вообще, будь проще, и к тебе потянутся!

Кто именно должен потянуться, он не уточнил, но Маша поняла это по-своему, как могла. Она продолжала учиться, учиться всему, и эта учеба не вызывала в ней скуку, как когда-то в Царском Селе. Наверное, потому, что все нынешние «уроки» проходили в живом общении с людьми. Людьми разными: с умными и не очень, с молодыми и старыми, с друзьями и врагами. Впрочем, с врагами ей пока встречаться не приходилось, разве что тогда, летом, в Екатеринбурге…

А сейчас – нет. Ну, разве генерал Таубе враг? Хороший, но запутавшийся человек, как и все военные, далекий от политики, от понимания того, что происходит в России. Вчерашний разговор с ним оставил после себя чувство жалости.

А началось все с того, что Николай Петрович вспомнил о «красном генерале» Таубе, генерал-лейтенанте Александре Александровиче фон Таубе, одном из первых русских генералов, пошедших на службу к большевикам.

– Он где-то здесь был в Сибири, в Омске, а потом в Иркутске.

Маша попросила Деллинсгаузена разузнать о Таубе в военной контрразведке. Выяснилось, что генерал арестован и сейчас этапируется в Омск. Через несколько дней барон доложил, что генерал доставлен в Омск и содержится на военной гауптвахте в крепости.

– Его задержали 2 сентября в Бодайбо, – рассказал Деллинсгаузен, – оказывается, по поручению Яковлева он пробирался в Москву к Ленину.

– Яковлев? – Императрица вопросительно подняла брови.

– Председатель Центросибири, по сути, глава Советов на территории от Челябинска до Читы.

– А где он сейчас?

– А бог его знает, где-то в тайге. Ищут.

– Ну, а что Таубе?

– Крепкий орешек. Переходить на нашу сторону отказывается.

– Он часом не из пролетариев?

– Что вы, Мария Николаевна! Это-то и удивительно! Барон, остзейская ветвь старинного немецко-шведского рода и на тебе – красный!

– Бывает, Николай Александрович, я, например, тоже красная!

Деллинсгаузен закашлялся и, как бы ища поддержки, посмотрел на Николая. Тот развел руками.

– Красная, красная! Иногда мне кажется, что она краснее меня!

– Ну, я не знаю, – совершенно растерялся Деллинсгаузен. Не понимая, шутит ли императрица или говорит серьезно, а поэтому, решив не развивать дальше эту тему, он выложил перед ней пачку документов.

– Это – личное дело Таубе, предоставленное начальником разведывательного отделения Военного министерства подполковником Масягиным. Протоколы допросов, свидетельские показания и прочее.

– Хорошо, Николай Александрович, я почитаю. Можно ли доставить его сюда завтра, часам к десяти?

– Будет исполнено, Мария Николаевна! – Деллинсгаузен щелкнул каблуками.

Таубе вошел в кабинет молча, остановился перед столом императрицы и несколько секунд напряженно всматривался в ее лицо.

– Господи! Значит, это все-таки правда! – глухо воскликнул он.

– Что правда? – удивилась императрица.

– Это действительно вы, ваше императорское высочество! Я видел вас и ваших сестер в Могилеве в Ставке, в шестнадцатом году. Вы похорошели еще больше!

– Да? Увы, но этого нельзя сказать о моих сестрах!

– Простите!

– И не высочество, а величество! – Императрица надменно сжала губы. – Впрочем, если вы не выговариваете это слово, то можно просто – Мария Николаевна.

– Как вам будет угодно!

– Садитесь, Александр Александрович, поговорим. Если вы не возражаете, конечно!

– Со мной уже говорили, – сказал Таубе, садясь.

– Вас что, били?

– Нет-нет, что вы! Вы меня неправильно поняли, господа из контрразведки были предельно вежливы. Казаки при задержании, правда, дали пару раз по ребрам, но это издержки обстоятельств. Никуда не денешься. О чем вы хотите со мной поговорить? Впрочем, я догадываюсь!

– Я хочу понять, очень хочу понять, почему вы пошли на службу к большевикам? Что между вами общего?

Разговор продолжался почти три часа. Николаю, собственно, все было ясно с самого начала. Генерал Таубе принадлежал к той части русского офицерства, которое сначала разочаровалось в монархии, в основном благодаря личности Николая Второго, а затем быстро разочаровалось и в способности либеральной интеллигенции управлять страной. На этом фоне большевики – решительные, жесткие, хорошо знавшие, чего они хотят, порой даже безжалостные, выглядели весьма привлекательно. Заговорить же они умели любого и лапшу на уши навесить. Вот Таубе они ее и навесили.

За диалогом Николай почти не следил. Будь на месте «красного генерала» кто-нибудь из реальных большевиков-агитаторов, Маше пришлось бы туго. Но Таубе таковым не был и ораторскими талантами не обладал. В итоге Маша вела в счете, а Таубе слабо отбивался. Неожиданно услышав знакомую фамилию, Николай напрягся. Нет, он не ошибся, Маша поинтересовалась у генерала, знает ли он о роли господина Парвуса в русской революции. Таубе, разумеется, ничего не знал.

О Парвусе Николай рассказал Маше еще летом, и теперь, извлекая эту информацию из ячеек своей бездонной памяти, она, по-видимому, хотела добить генерала, давя на его патриотизм.

– Настоящее его имя Израиль Лазаревич Гельфанд. Русский социал-демократ, соратник таких известных личностей, как Плеханов, Троцкий, Ульянов. Словом, фигура весьма известная в европейских революционных кругах. Россию ненавидел всеми фибрами души. Достоверно доказано, что в марте 1915 года предложил немцам так называемый «Меморандум доктора Гельфанда» – поэтапный план революционной дестабилизации России вплоть до ее выхода из войны. Получал соответствующее финансирование, деньги передавал большевикам. Если мне не изменяет память, то первый миллион рублей Парвус получил в декабре 1915 года. Дальше – больше! В 1917 году он организовал проезд Ленина и других большевистских деятелей через Германию в пресловутом «пломбированном» вагоне. Кстати, «пломбы» не мешали этим личностям бегать в станционные буфеты за пивом! Любопытно, что господин Ульянов сторонился Парвуса как человека с запятнанной репутацией, но деньги брал, при этом заявляя, что «революцию нельзя делать грязными руками». Мило, правда? Есть данные, что финансирование большевиков по линии германского Министерства иностранных дел и Генерального штаба продолжалось до середины 1918 года, то есть до убийства в Москве германского посла Мирбаха и разрыва немцами Брестского мира. Точных данных пока нет, но есть основания утверждать, что с 1915 до конца 1917 года большевики получили от немцев 26 миллионов марок!

Николай закашлялся. Про 26 миллионов марок было напечатано в журнале «Шпигель» в 2007 году со ссылкой на открытые источники германского МИДа. Поразительно, но у Таубе не возникло никаких сомнений, что Маша говорит правду! Царская дочь не может врать по определению!

Тем временем Маша откинулась на спинку кресла и, помолчав, добавила:

– Александр Александрович, теперь вы понимаете, какими деньгами они платили вам жалованье?

На Таубе было жалко смотреть, он был уничтожен, раздавлен. Перед генералом внезапно разверзлась бездна! Руки у него тряслись, в глазах стояли слезы.

– Неужели вы не понимаете, Александр Александрович, – неожиданно даже для себя самого заговорил Николай, – что такие, как вы, всего лишь попутчики для большевиков. Вас используют, пока вы нужны, но вы никогда не станете своими. Даже продажа души дьяволу этого не гарантирует. В самом лучшем случае у вас есть десять, ну двадцать лет, а потом, в каком-нибудь 1937-м, вас поставят к стенке, невзирая на ваш возраст. Да еще на женах и детях отыграются – ведь дворянскую кость надо рубить под корень!

Таубе растерянно смотрел на Николая.

– Вот, – Маша ткнула в Николая пальцем, – вот он, глас народа! Не верите мне, послушайте его, Александр Александрович! У Николая Петровича происхождение самое что ни на есть правильное – рабоче-крестьянское! Ни капли гнилой дворянской крови! Да и большевик он к тому же!

– То есть как? – опешил Таубе.

– А вот так! Большевик и мой спаситель, ангел-хранитель!

По лицу Таубе было видно, что когнитивный диссонанс просто выносит ему мозг.

– Как это возможно? Почему?

– Потому что я человек, – спокойно ответил Николай, – потому что мне, как и всякому нормальному человеку, противны насилие над беззащитными людьми, а тем паче – убийство женщин и детей. То, что произошло в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге – гнусность и изуверство. С людьми, которые совершили это, мне не по пути. И как только мне представилась возможность спасти человеческую жизнь, я сделал это, не задумываясь. Я спас не великую княжну, я спас человека! Чистую, светлую и честную девочку, незапятнанную ничем, мужественную и благородную! И я верю, что она сможет построить в России новый светлый мир без угнетателей и угнетенных, при этом не разрушая то, что уже есть, до основания, не идя по трупам, не на костях. И все, кто хочет того же, должны объединиться вокруг нее, вне зависимости от политических убеждений. Поэтому я здесь.

В кабинете повисла тишина. Таубе сидел молча, обхватив голову руками.

– Я благодарю вас, ваше императорское величество, за этот разговор. Я буду думать, очень крепко думать, – тяжело вздохнув, сказал генерал.

После того, как Таубе увели, Маша задумчиво произнесла:

– Кажется, мы все-таки заставили его задуматься! Но, боже мой, до чего наивный человек!

– Их пол-России таких наивных, – хмыкнул Николай, – считающих, что все как-то само собой утрясется. Признайся, ты сама еще недавно так думала.

Маша грустно кивнула головой.

– Папа́ тоже считал, что по сути своей русский народ добр и богобоязнен, но ему задурили голову плохие люди.

– Толстовец был твой отец, – вздохнул Николай, – непротивленец злу насилием. Власть таких не любит. А вот товарищ Сталин цинично зачистил круг вокруг себя, включая многих соратников. Наверное, поэтому и продержался у власти двадцать лет. Впрочем, все равно плохо кончил.

– То есть?

– Есть версия, что его отравили.

– Значит, чистка круга не помогла?

– С годами ослабил хватку, возможно, успокоился. Но это только версия. Но у тебя другой случай, тебе это не грозит.

– Почему? – удивилась Маша.

– Потому что Сталин был вынужден считаться с тем, что любой из его соратников, даже самых верных, может задаться вопросом: «Почему он, а не я?» У тебя такой проблемы не существует.

– Да почему? Объясни, в конце концов! – рассердилась Маша.

– Потому что вокруг тебя монархисты, но никто из них не может даже в мыслях поставить себя на твое место, так как ты занимаешь его по праву рождения. Угрозу для тебя могут составить только члены императорской фамилии, ну и противники монархии. Но последние будут стремиться к ликвидации строя как такового, конкретный человек их будет интересовать меньше. Но будет. Появятся и враги справа, которым не по душе будут твои нововведения, с землей, например, с равноправием. В общем, на твой век желающих свести с тобой счеты хватит.

– Что же делать?

– Жить! А для того, чтобы ликвидировать все эти угрозы, и необходимо создать спецслужбу, о которой я тебе все уши прожужжал.

Маша хитро улыбнулась. Некоторое время назад она попросила генерал-майора Михаила Константиновича фон Менде свести ее с кем-либо из бывших офицеров Корпуса жандармов. Встреча была назначена на сегодня. Николай об этом не знал.

– Все-таки почему ты не хочешь восстановить Отдельный корпус жандармов? – спросила Маша.

– Нельзя. Организация слишком одиозная, как, впрочем, и охранка. Кадры можно использовать, но организация нужна новая. Мы с тобой об этом уже не раз говорили.

– Я помню, – вздохнула Маша, – но мы говорили, что создавать эту службу будешь ты.

– Я буду генерировать идеи, а ты будешь выдавать задания. По-другому не получится. Ты же не сможешь назначить меня начальником этой спецслужбы официально. Так что все равно нужно подбирать людей.

Маша кивнула и потянулась к телефонной трубке.

– Отдельного корпуса жандармов полковник Познанский Михаил Игнатьевич, – представился, войдя в кабинет императрицы, подтянутый сухощавый мужчина среднего роста в штатском костюме, который, впрочем, не скрывал военной выправки, – к вашим услугам, ваше императорское величество.

Николай с интересом смотрел на полковника: высокий лоб, тонкий прямой нос, аккуратные усы и бородка – вполне интеллигентное и располагающее к общению лицо. Познанский, чуть повернув голову, бросил на Николая цепкий внимательный взгляд глубоко посаженных глаз.

Императрица поднялась со своего места и протянула полковнику руку, которую тот поцеловал со всем соблюдением этикета.

– Рада вас видеть, Михаил Игнатьевич! – улыбнулась императрица. – Однако Михаил Константинович рекомендовал мне двух офицеров жандармского корпуса.

– Полагаю, речь идет о полковнике Козлове, – ответил Познанский, – Николай Наумович нездоров и просил его извинить. Как только здоровье позволит, он тоже будет к вашим услугам.

– Он, кажется, был последним начальником жандармского управления Омска?

– Именно так, ваше императорское величество!

– Давайте без титулов, Михаил Игнатьевич, вполне достаточно – Мария Николаевна.

– Как вам будет угодно.

Императрица предложила гостю сесть и села сама. Садясь, Познанский еще раз бросил быстрый, но весьма внимательный взгляд на Николая. Без сомнения, он был знаком с установленным порядком и присутствие третьего лица в кабинете императрицы не вызывало у него никаких вопросов.

– Расскажите о себе, Михаил Игнатьевич, – попросила императрица.

– Родился в 1871 году. Православный. Образование получил в Нижегородском графа Аракчеева кадетском корпусе. В службу вступил в 1890 году. Окончил 2-е военное Константиновское училище. Выпущен подпоручиком в 40-й пехотный Колыванский полк. В 1899 году переведен в Отдельный корпус жандармов. Занимал различные должности в Пензенском, Нижегородском и Казанском жандармских управлениях. В 1904 году прикомандирован к штабу Корпуса с назначением в распоряжение начальника полевого штаба наместника на Дальнем Востоке. Начальник пешей жандармской команды полицейского управления Восточно-китайской железной дороги. Находился в Порт-Артуре во время осады в распоряжении коменданта. Заведывал велосипедно-санитарным отрядом из добровольцев. В 1905 году – помощник начальника Московского жандармского управления. С 1908 года начальник Иркутского жандармского управления. Начальник Самарского жандармского управления с 1906 по 1917 год. В 1917 году был арестован и находился в самарской тюрьме до июля 1918 года. Освобожден чехами. После оставления Самары с женой и дочерью добрался до Омска. Если кратко, то это все.

– Изрядно! А чем вы занимались в Омске?

– Извините, ничем. Пришлось поправлять здоровье – тюрьма не пошла на пользу. Но полагаю, что мои знания и опыт было бы уместно предложить военной контрразведке.

– Контрразведке? Почему?

– Так больше некому. Корпуса нет, охранного отделения тоже, а контрразведка по характеру деятельности мне наиболее близка.

Императрица некоторое время молчала, а Николай рассматривал серую кожаную папку в руках полковника. Знать, зачем его пригласили, Познанский не мог.

«Тогда зачем папка? – думал Николай. – Что в ней? Или просто так – руки занять?»

– Михаил Игнатьевич, – заговорила императрица, – я хочу предложить вам другой род деятельности. А именно, поучаствовать в создании новой секретной службы взамен Отдельного корпуса жандармов и Охранного отделения. Службы, призванной решать более широкий круг вопросов и наделенной более широкими полномочиями. Называться она будет Императорской Канцелярией Государственной Безопасности, или кратко – КГБ.

– Предложение заманчивое, Мария Николаевна, – помолчав несколько секунд, ответил Познанский, – но, прежде чем дать ответ, хотелось бы поподробнее ознакомиться с теми вопросами, которыми будет заниматься сия «тайная канцелярия».

– Пожалуйста, – императрица протянула ему пару листов бумаги, лежавших перед ней на столе. На них ее круглым, почти детским почерком была расписана структура и сфера деятельности новой секретной службы.

Познанский положил на край стола папку, взял лист, достал из кармана пиджака очки и, водрузив их на нос, углубился в чтение. Впрочем, оно продолжалось недолго. Вздохнув, Познанский убрал очки и, посмотрев с какой-то неожиданной грустью на императрицу, спросил:

– Прошу меня простить, но кто это писал? Вернее, придумал?

Императрица растерянно смотрела на него.

– Извините меня еще раз, Мария Николаевна, за прямоту, но ведь это придумали не вы. Не может девушка в 19 лет разбираться в тонкостях работы секретных служб. По тому, как в этих бумагах сформулированы цели и задачи, а под них, соответственно, предложена структура, я смею утверждать, что составлял их человек, который знает о работе секретных служб не понаслышке.

Императрица молчала. Познанский еще раз вздохнул, как будто решаясь на что-то, и, положив руку на свою папку, заговорил:

– Мария Николаевна, я плакал, слушая ваш манифест, я принес вам присягу на верность, я убежденный монархист, слуга Трона, я готов умереть за вас, но та работа, которую вы мне предлагаете, требует абсолютного взаимного доверия. Ведь речь идет об обеспечении государственной безопасности и, в первую очередь, вашей безопасности, как главы государства. Давайте мы сделаем так – я кое-что вам расскажу, а вы потом ответите на мои вопросы. Вы согласны?

Императрица кивнула.

– Я бывший жандармский офицер, однако же есть мнение, что бывших жандармов не бывает. Мой мозг, опыт и знания никуда не делись, они при мне. Отправить их в отставку невозможно. То же самое можно сказать и о полковнике Козлове. Именно он и его люди взяли на себя негласное наблюдение за вами и вашим окружением в целях обеспечения вашей безопасности. После приезда в Омск к этой работе подключился и я. И вот выводы, которые мы с Николаем Наумовичем сделали спустя месяц наблюдений и агентурного сбора данных. Не пугайтесь, наших агентов среди вашего окружения нет, в этом нет надобности. Просто каждый человек имеет свой круг общения, и каждый человек в разной степени общителен. Или, если хотите, болтлив.

– Болтун – находка для шпиона! – мрачно произнес Николай.

– Вот именно, в том числе и ваша сестра, Николай Петрович! Прекрасная, милая, наивная девушка, но язык за зубами держит не всегда. Впрочем, о выводах, – Познанский полностью повернулся к Николаю, – ваш телохранитель Николай Петрович Мезенцев не тот человек, за которого он себя выдает. И вы об этом знаете, Мария Николаевна! Больше того, я смею утверждать, что именно он составил программу и структуру секретной службы, с которой вы меня ознакомили. Так?

– Да, – ответил Николай.

– Отлично, – Познанский даже руки потер от удовольствия, – должен отметить, что всерьез мы заинтересовались вами не сразу, а только увидев, что вас взяли в разработку англичане.

– Вот как?

– Да, именно так. После смерти генерала Сыровы. Господин Павлу проинформировал их обо всем, и о вашем разговоре над телом мертвого генерала. Этого было достаточно, чтобы мистер Эллиот встал в стойку. Сделав это вслед за ними, мы быстро обнаружили несоответствия в вашем поведении и речи. В вас одновременно как бы уживаются два разных человека – простой мастеровой и весьма образованный человек, не находите? Видимо, чтобы убедиться, что вы это вы, англичане и отправили в Екатеринбург своего агента, вслед за которым поспешно поехал я. Англичан интересовала запись в церковной книге о вашем крещении.

Познанский замолчал и обвел взглядом императрицу и Николая.

– Ах, Николай Петрович, Николай Петрович, не знаю уж, кто вы на самом деле, но с вашими знаниями о секретной службе должны были понимать, что таких хвостов оставлять нельзя.

С этими словами Познанский открыл папку и выложил на стол лист желтоватой бумаги, заполненный какими-то записями.

– Хорошо, что английский агент начал свой поход по церквям Екатеринбурга не с храма Вознесения Господня!

Императрица ахнула, а Николай подался вперед, впившись взглядом в полковника. Познанский протянул императрице бумагу, оказавшуюся листом из церковной книги.

– Я взял на себя смелость вырвать этот лист. Можете уничтожить его или присовокупить к тому, который у вас, как я понимаю, есть. Если бы эта бумага попала в руки англичан, то у них появился бы мощный рычаг воздействия на вас, Мария Николаевна. А им только этого и надо!

– Но зачем?

– Видите ли, в чем дело, англичане сейчас в некоторой растерянности. Ничем иным я не могу объяснить приветственные телеграммы вам от Георга Пятого и палаты общин. Ситуация вышла из-под их контроля. Вы спутали им все карты. Они делали ставку на адмирала Колчака, но появились вы, и Колчак решительно отказался от их предложений. Вы же получили столь мощную поддержку в Сибири, что в английской или чьей-либо другой помощи не нуждались. Что же им делать? У них нет никаких рычагов влияния на вас. А между тем вы наиболее легитимный представитель власти на территории России. Ваше право на престол, конечно, можно оспорить, но с каждым днем сделать это становится все труднее. Пройдет полгода и никто уже не будет вспоминать о законе Павла Первого. И тут вдруг такая бумага! Оказывается, нарушено еще и правило о равнородности браков! Вы вышли замуж не просто за соотечественника, а за простолюдина! Если бы вашим избранником стал хотя бы представитель древнего русского дворянского рода, то еще можно было бы выкрутиться. А тут – нет, мат первым ходом! И прекрасная возможность шантажа! И вы, Мария Николаевна, и вы, Николай Петрович, это прекрасно понимаете, поэтому и держите все в тайне. Вот только свое отношение друг к другу скрываете вы крайне плохо. О том, что вы как минимум влюблены друг в друга, догадались уже все находящиеся в этом здании и многие за его пределами. Пока, слава богу, догадались только об этом.

Мне повезло узнать несколько больше. Но увы, это знание ни на йоту не приблизило меня к ответу на главный вопрос. Более того – ваша личность, Николай Петрович, абсолютно подтвердилась. Вы – это вы! Но при этом не вы! Англичане подозревают, что вы знаете английский язык. Это так?

– Да, – ответил Николай, уже не считая нужным отрицать этот факт.

– Прекрасно! Из Екатеринбурга я ехал с легким сердцем. Признаюсь, подозревал в вас источник опасности для Марии Николаевны. Но после того, что узнал… Да, вот еще что, ваши музыкальные способности, – сменил тему Познанский, – ваша сестра, например, понятия не имела, что вы умеете играть на гитаре.

– Я научился на фронте, – усмехнулся Николай.

– Полноте! За два года научиться так играть невозможно! Ну разве что, если только посвящать этому все время! Маруся Волкова считает, что вы автор и стихов, и музыки.

– Не я, один офицер, – опять усмехнулся Николай.

– Полноте! – как-то даже весело воскликнул Познанский. – Я нашел пару офицеров из 30-го Полтавского полка, никто из них не слышал ни о каком офицере из этого полка, сочинявшем стихи и музыку. Играли на гитаре, не без этого, но так, в пределах традиционного репертуара – «Очи черные», «Гроздья пушистые», «Как ныне сбирается вещий Олег» и так далее. Я привлек специалистов, да-да, здесь в Омске есть и литераторы, и музыканты, причем профессионалы. Знаете, что они мне сказали? Что стихи принадлежат перу разных авторов, музыка, впрочем, тоже! Понимаете, разных? Не одному человеку! А кроме того, эти специалисты обратили внимание, что ваши песни не соответствуют современному стилю. Ну не пишут сейчас таких песен! При этом никаких сомнений, что песни написаны профессионалами, нет! Но кто эти профессионалы, почему о них ничего не известно? Почему никому кроме вас не известны такие замечательные песни?

Познанский замолчал, а потом с ироничной улыбкой обратился к Николаю:

– Скажите, Николай Петрович, а английский язык вы тоже выучили на фронте?

– Нет, – ответил Николай, – в школе и институте.

– Прекрасно! Хотите скажу, когда вас подменили? До вашего возвращения с фронта ничего такого за вами не замечалось, в том числе и музыкальных способностей. Интервал сужается с момента вашей службы в охране царского дома и до появления в Омске. Об этом времени никаких данных у меня нет. Впрочем, ваша сестра, упомянула о чтении вами каких-то прекрасных стихов в лесу на заимке.

– Катюха! – воскликнула императрица. – Вот болтушка!

– И что? – усмехнулся Николай.

– Вот и я говорю, – заулыбался в ответ Познанский, – англичане не смогут связать концы с концами. Что они могут предположить? Двойник или брат-близнец, тайный агент, которого подвели к Марии Николаевне! Но кто? На большее у них фантазии не хватит! Фантазия – это, если хотите, состояние, более свойственное русскому человеку. Вот и я позволил себе пофантазировать. И знаете, как-то все связалось одно с другим. Нашлись ответы на все вопросы. С Николаем Наумовичем, правда, делиться своими выводами не стал, не захотел, чтобы меня посчитали сумасшедшим. А вот вам скажу…

– Молчите! – негромко, но властно, прихлопнув ладонью по столу, сказала императрица. – Ни слова более!

Познанский замолчал. Николай достал из кармана кисет с отцовским табаком.

– Я покурю?

– Только в окно, пожалуйста! В форточку! – поморщилась Маша.

Она и Познанский молча смотрели, как Николай свернул самокрутку, прикурил, выпустил в форточку струйку дыма.

– Маша, звони отцу Сильвестру. Видимо, придется вводить господина полковника в круг посвященных.

Маша кивнула, сняла трубку и попросила Теглеву найти архиепископа и попросить его срочно приехать во дворец.

– Позвольте спросить, Мария Николаевна, – заинтересовался Познанский, – а архиепископ-то зачем?

– Клятву будете давать. На кресте.

– Клятву, – изумился полковник, – какую клятву?

– Вы прикоснулись к тайне особой государственной важности, – ответил Николай, – это необходимая формальность.

– А архиепископ, стало быть, в курсе?

– Да! – Императрица неожиданно улыбнулась. – А вообще, я довольна вами, Михаил Игнатьевич. Вы именно тот человек, который нам нужен. Правда, Коля?

Николай молча кивнул, продолжая пускать колечки дыма в окно.

– Вы позволите? – Познанский достал папиросы и, получив разрешение, встал и подошел к Николаю.

– А ведь вам угрожает опасность, Николай Петрович. И вам, и вашей сестре. Екатерине Петровне даже в большей степени.

– Какая опасность?

– Значит, вы не агент, – удовлетворенно заметил Познанский, – не профессионал, а скорее хорошо информированный любитель, я так и думал. Все просто – не получив ответы на свои вопросы, англичане могут пойти на похищение.

– Не посмеют! – воскликнула императрица.

– Еще как посмеют, – горько усмехнулся Познанский, – они себя чувствуют здесь как у себя дома. Сделать это будет сложно, так как вы все время при государыне, а при ней осуществить свои намерения они вряд ли решатся. Постараются вас выманить, используя в качестве приманки Екатерину Петровну. Она, в отличие от вас, весьма часто покидает сие здание. Причем в одиночестве! Правда, последнее время ее негласно сопровождают наши люди, но их немного.

– Вы все время говорите «наши люди», кто они? – поинтересовалась императрица.

– Такие же бывшие жандармы, как и я. Многие из Омска, их привлек Николай Наумович, но есть и из других мест. Человек тридцать.

– Вот, основа службы уже есть! – обрадовалась императрица так непосредственно, что мужчины заулыбались.

– Надо будет запретить Катюхе покидать дворец, – заметил Николай, – хватит по базарам и лавкам разным шастать.

– Она всегда что-нибудь вкусненькое приносит, – попыталась защитить подругу Маша.

Ждать архиепископа пришлось недолго. Встревоженный отец Сильвестр появился через полчаса, в которые полковник Познанский развлекал императрицу и Николая рассказами о своей службе в Порт-Артуре.

«А ведь это о нем я читал у Степанова в „Порт-Артуре“», – подумал Николай. – Он тогда был ротмистром. Конечно, это художественное произведение, но так облить грязью человека, как это сделал Степанов? Мерзость!»

– Что стряслось, дитя мое? – вопросил архиепископ, после того как все приложились к его руке.

Императрица объяснила.

Архиепископ внимательно посмотрел на Познанского:

– Сын мой, во многих знаниях многие печали. Готов ли ты к тому, что твоя жизнь изменится с этой минуты.

– Готов, – ответил полковник.

Поцеловав крест, он вопросительно посмотрел на императрицу, а та, в свою очередь на Николая, который открыл было рот, но Познанский неожиданно перебил его:

– Извините, Николай Петрович, разрешите мне проверить свою фантазию и самому задать вам вопрос?

– Валяйте, – хмыкнул Николай.

– Скажите, Николай Петрович, вы из будущего?