XIII

С недавнего времени смутное беспокойство поселилось в душе Феликса Эдмундовича Дзержинского. Как будто червячок маленький поселился в сердце, и грызет себе потихоньку. Досадно было, что это беспокойство свело на нет то приподнятое настроение, которое не покидало его после нескольких дней, проведенных в Швейцарии с семьей, с женой и сыном. Он вернулся в Москву в радостном предвкушении их скорого приезда, а тут…

«А стоит ли им торопиться с приездом?» – подумал Дзержинский, и от этой мысли, от того, что она вообще посетила его, пришел в ярость. Сломанный карандаш полетел в угол кабинета.

– Пся крев! – он заскрипел зубами, стараясь взять себя в руки.

Феликс Эдмундович уже давно понял, когда в нем поселился этот червячок беспокойства. В тот день, когда на его стол лег лист бумаги с манифестом этой девчонки, возомнившей себя императрицей. Сначала он вообще не воспринял это всерьез. Однако нервная реакция Ильича зацепила его. Ну а затем новости посыпались как из рога изобилия – введение военного положения, причем не в Сибири, а в Российской империи (мания величия!), реорганизация управления армией, новые назначения на фронте и в тылу. С Омском связи не было, но с Екатеринбургом, где теперь располагался штаб фронта, была и, пусть с опозданием, но информация поступала. Но эта информация не проливала свет на главный вопрос – кто стоит за девчонкой? А этот кто-то, надо признать, был весьма толковым, судя по принимаемым решениям и первым сделанным девчонкой шагам. Таинственность фигуры «серого кардинала» в основном и вызывала беспокойство. Когда противник известен, все становится проще, тогда можно предпринимать какие-то ответные шаги, более того – предвосхищать его действия. А сейчас? Сплошной туман! И Ильич торопит с отправкой в Омск надежного человека. Но где его взять? Ведь ему надо будет пробиться в ближайшее окружение девчонки, иначе он просто ничего не узнает.

Дзержинский подошел к окну. Смеркалось. Темная Большая Лубянская улица казалась безлюдной, возможно потому, что, подходя к дому 11, зданию страхового общества «Якорь», редкие прохожие спешили перебраться на другую сторону улицы или вообще свернуть в переулки. Осенний ветер гнал по мостовой обрывки бумаги, каких-то плакатов, мусор.

«До чего же засрали Москву, – подумал Дзержинский, – и всего-то за год. Каменеву хоть кол на голове теши. Позвонить, что ли, Загорскому?»

Однако Феликс Эдмундович быстро отказался от этой мысли.

«Знаю я, что они сделают там в Моссовете! Создадут какую-нибудь новую комиссию по очистке, позаседают, составят план работ и спустят в районы. Там тоже позаседают, составят свой план и так далее! В конце концов выяснится, что дворников нет, вернее они есть, но работать бесплатно не хотят. Несознательные! А буржуев для чистки улиц уже не хватает – разбегаются! Удивительно, как быстро обюрократилась Советская власть. Совслужащих в Москве уже больше, чем при царе в Петрограде!»

Дзержинский вздохнул и смял так и не закуренную папиросу. Мысли опять вернулись к девчонке и агенту, которого предложил Кедров. Опыта разведывательной работы ни у кого в аппарате ВЧК не было. Да и разведотдела как такового не было. Кедров возглавлял Военный отдел, одной из функций которого предполагалась разведка и контрразведка.

«Что понимает Кедров в разведке?» – подумал Дзержинский, впрочем, вслед за этой мыслью сразу пришла другая, о том, что и он сам в разведке ничего не понимает.

«Пойду поприсутствую, – подумал Дзержинский, – и поучаствую».

В кабинете начальника Военного отдела Михаила Сергеевича Кедрова было накурено – чекисты курили много и с удовольствием. Однако молодой человек, сидевший напротив Кедрова, не курил и даже немного морщился от дыма. Оба встали, приветствуя Дзержинского. Рукопожатие у парня показалось Феликсу Эдмундовичу несколько невнятным, не слишком энергичным.

«Боится? – подумал Дзержинский. – Кого? И почему? Меня? Кедрова?»

Кедрова Дзержинский не любил. Уважал, как старого партийца, отдавал должное его организаторским способностям, но не любил. Как и многие, он считал Кедрова психопатом, не вполне здоровым человеком. Вот и сейчас, тусклые, лишенные всякого блеска глаза мертвенно глядели на него. Что-то зловещее было в этом окаменелом лице.

«Точно псих, – подумал Дзержинский, – и этот человек в руководстве ЧК! Но ничего не поделать – его рекомендовал лично Троцкий. Придется терпеть».

– Я тут посижу, послушаю, – сказал он, – садясь на свободный стул.

Кедров подвинул к нему папку с документами и вновь стал излагать агенту задачу, как он ее сам понимал.

– Не выявляя себя, внедриться в окружение омской царицы, – Кедров усмехнулся, – получится, влезть в постель! Главная задача – выявить тех, кто дергает там за ниточки. Не может молодая девка так умело руководить. Судя по имеющейся у нас информации, она там уже всех взяла за жопу.

Дзержинский поморщился. Потомственный дворянин, образованный человек, Кедров любил объясняться грубовато, включая в речь соленые словца и матерок. Ему казалось, что так он становится ближе к народу.

«Здесь-то это зачем? Мальчишка, а он ведь совсем мальчишка, явно из благородных. Так, что о нем пишут? Владимиров Всеволод Владимирович, 1900 года рождения. Восемнадцать лет? Однако выглядит чуть старше и говорит как-то странно. Как иностранец? Нет, он русский, из дворян, отец – профессор права Петербургского университета, родители познакомились в тюрьме, парень родился в ссылке в Забайкалье. Потом эмиграция».

– Позвольте, молодой человек, – Дзержинский перебил Кедрова, – Владимир Александрович Владимиров не ваш отец?

– Мой, – тихо ответил парень.

«Так-так, – подумал Дзержинский, – старый социал-демократ, друг Плеханова, с 1911 года – меньшевик. Вернулся в Россию из эмиграции в семнадцатом году. Вот почему парень так говорит – почти всю жизнь он провел за границей. Пожалуй, это единственная особая примета. В остальном же – средний рост, фигура спортивная, правильный овал лица, небольшие усики, прическа без претензий, словом, взгляд остановить не на чем. При этом внешность вполне приятная. Такие нравятся женщинам».

– А где сейчас ваш отец?

– Не знаю, в конце семнадцатого года, после октября мы сильно поругались с ним. Не сошлись во взглядах на революцию. Политической деятельностью он заниматься не хотел, собирался уехать куда-нибудь в глубинку и заниматься ботаникой.

– Ботаникой? – удивился Дзержинский. – Профессор права?

– Это его увлечение. Все свободное время он посвящает растениям.

– А вы чем интересуетесь?

– Всеволод увлекся журналистикой, – заметил Кедров.

– Журналистикой?

– Да, я уже печатался за границей, и здесь в России в семнадцатом в Петрограде.

– Я читал, неплохо, – Кедров закурил очередную папиросу.

– Что же, в нашем случае это даже удачно, – задумчиво произнес Дзержинский, – так и представляйтесь начинающим журналистом.

– Мне объяснили мою задачу, но какова будет моя так называемая легенда? Я ведь поеду не под собственной фамилией? Нет?

– Вот документы, – Кедров достал пачку бумаг, – ничего нового не выдумывай, ты это ты. Отец – социал-демократ, долго жил за границей, ты – журналист. Фамилия, конечно, будет другая. Поедешь через Казань или Самару. Лучше примкнуть к каким-нибудь беженцам, так незаметнее. Фронта на Урале сплошного нет, во всяком случае, южнее Камы. Да, вот еще что, дадим тебе адреса явок в Омске, Красноярске, Томске, еще кое-где. Состояние их нам неизвестно, могут быть провалены. Так что действовать будешь крайне осторожно. Но связь нужно найти! Как журналисту тебе будет проще перемещаться.

Поговорили еще с полчаса. Дзержинский все приглядывался к парню – сумеет ли? Но Всеволод чувствовал себя довольно уверенно. В конце концов Дзержинский решил, что все равно выбора нет. За неимением гербовой пишут на простой. Когда Владимиров ушел, он спросил у Кедрова:

– Как думаешь, справится?

– Другого варианта все равно нет, – созвучно его собственным мыслям ответил Кедров.

Спустя два дня, пройдя все круги ада на Казанском вокзале, в вагон третьего класса поезда, следовавшего до Пензы, сел молодой человек в зимнем пальто и шапке с небольшим чемоданом в руке. Соседями его оказались грузноватый, несколько рассеянный мужчина лет пятидесяти в довольно дорогом пальто, совсем молоденькая девушка и мальчик лет тринадцати. Они оказались одной семьей – как и множество других людей, голодную Москву покидало семейство профессора химии Гаврилина: дочь, семнадцатилетняя гимназистка Сашенька, и сын Петя. В знакомстве и хлопотах размещения прошло полтора часа, когда поезд, наконец, дернулся и, медленно набирая ход, двинулся куда-то в ночь.

Всеволод пытался что-то рассмотреть сквозь мутное от грязи вагонное окно. Впрочем, уже не Всеволод. Больше никто и никогда не назовет его так. В далекую Сибирь отправлялся Максим Максимович Исаев, пока известный под этим именем лишь высшим руководителям ВЧК.

Кедров, говоря об отсутствии на востоке сплошного фронта, был прав. Его действительно не было. Фронт существовал только там, где наличествовали обе противоборствующие стороны, и по мере усиления морозов все больше теснился к железным дорогам, вдоль которых располагалось большинство населенных пунктов, где можно было найти крышу над головой и еду. Кроме того, в условиях осенней распутицы и зимы хоть какой-то маневр силами и средствами был возможен только по железной дороге.

Красные наступали. Летний кризис, грозивший самому существованию Советского государства, был преодолен, войска Народной армии КОМУЧа или, как ее иногда называли, Приволжской армии теперь отступали от Волги на восток под ударами 1, 4 и 5-й армий Восточного фронта Советской республики. Правда, белые не бежали, скорее пятились, щетинясь штыками и огрызаясь свинцом. Но пятились, уступая численно превосходящему противнику. Осложнялась ситуация и необходимостью реформироваться на ходу. Не было уже никакой Народной армии, а была Центральная группа Западного фронта. На три таких группы – Северную, Центральную и Южную – разделил вверенные ему войска генерал от инфантерии Василий Егорович Флуг. Наиболее стабильным фронт был в полосе Северной группы, вобравшей в себя расформированные Екатеринбургскую и Прикамскую группы войск. Тут даже удалось в октябре – ноябре несколько потеснить красных, вернув себе Красноуфимск и Нижний Тагил. А в общем обстановка была безрадостной. Плохо экипированная, испытывавшая острый недостаток вооружения, боеприпасов и продовольствия, Сибирская Императорская армия продолжала отползать на восток. Надежды на то, что с началом морозов красные остановятся, не оправдались. В окопах сибирцев уже привычно материли начальство и гадали, когда же большевики выдохнутся. Впрочем, главной темой было не это. Так или иначе все разговоры сводились к новому командующему фронтом, к развертыванию прежних отрядов и бригад в дивизии и корпуса (численность их была далека от штатной и состояли они в основном из офицеров и нижних чинов – добровольцев), об ожидавшемся пополнении и, конечно же, о царице. Толком никто ничего не знал, но прибывавшие из Омска офицеры были воодушевлены и заряжены какой-то необычной уверенностью.

– Господа, если бы вы видели ее! А как она говорила в театре, до сих пор озноб по коже!

– Говорить многие могут, главное – дело делать!

– Вы известный скептик, поручик! Но разве она не делает? Подчинила себе Чехословацкий корпус, вернула Гришина-Алмазова.

– Гришина? Вот это хорошо! Может быть, в тылу порядок наведут!

– Господа, я вижу несомненную пользу от женского правления. Ту помойку, в которую превратилась Россия, разгрести может только женская рука!

– Вот именно, что женская! А она девочка совсем!

– Девочка, да, но послушайте, – и, понизив голос: – вчера из Омска приехал капитан Зарубин, так он рассказал, что она велела повесить проворовавшихся земгусаров! И повесили! Без суда! Прямо на воротах военных складов! Весь Омск бегал смотреть!

– Не может быть!

– Точно я вам говорю!

– Говорят, она с краснинкой?

– Нет, господа, она просто трезво смотрит на вещи. Я знаю, поручик, ваше желание загнать быдло обратно в подвалы, но, боюсь, у вас не получится. Плетью обуха не перешибешь, да-с! Надо искать иное решение, и она его ищет.

– Вы лучше скажите, где пополнение, черт бы его побрал! Мы сгнием в этих окопах, так и не дождавшись!

– Видел своими глазами, и в Омске, и в Тюмени, но где все эти маршевые роты, не знаю!

А эшелоны с пополнением, с маршевыми ротами новобранцев, между тем шли по Великой сибирской магистрали на фронт, но, достигнув Екатеринбурга, направлялись в основном севернее. За три недели ноября численность двух корпусов Северной группы войск – 1-го Средне-Сибирского и 3-го Степного Сибирского – была доведена до 60 тысяч человек, что позволило укомплектовать входившие в них дивизии по полному штату.

Несколько неожиданно для Николая, командующим Северной группой был назначен Иванов-Ринов, с присвоением ему чина генерал-майора. На его удивленный вопрос Маша ответила:

– Я согласовала это с Флугом, – и, как бы извиняясь, добавила: – Ты же знаешь, я обещала ему, когда освободила его от должности военного министра.

Николай поначалу хотел вспылить, поскольку ему Маша ничего не сказала, видимо приняв такое решение после разговора с Дитерихсом, на котором он не присутствовал, но потом взял себя в руки. Иванова-Ринова он ценил невысоко, но казак относился к той категории людей, которых лучше иметь в друзьях, а не во врагах.

«В конце концов, – подумал Николай, – он вряд ли сумеет напортачить при таких командирах корпусов, как Пепеляев и Вержбицкий. Операция хорошо проработана, да и тактических изысков в ней не предполагается. Серьезных изменений по сравнению с моим временем ожидать не приходится, нет предпосылок. Пермь безусловно возьмут в конце декабря, 3-ю армию красных разобьют. Потом красные начнут давить на Уфу, и Северная группа встанет».

– Ты не сердишься на меня? – Маша заглянула ему в глаза.

– За что? Ты в своем праве!

– И все-таки?

– Я не могу сердиться на тебя!

– Да? А как же тогда, ну помнишь, с давленой ман**вошкой! Ведь тогда чуть не ударил, я почувствовала!

– Было за что!

– Если будет за что, бей! – она уткнулась лицом ему в грудь.

– Никогда! – он поцеловал ее в теплую макушку.

Маша подошла к своему столу, взяла большой уже распечатанный конверт.

– Будешь читать? Депеша от Колчака.

– Депеша? С нарочным, что ли, прислал?

– С порученцем.

– Зачем, телеграф-то на что?

Маша улыбнулась.

– Не понимаешь?

– Нет, – Николай, действительно не понимая, растерянно смотрел на нее.

– Тимирева.

– Что Темирева?

– Господи, Коля, – вздохнула Маша, – к Тимиревой он порученца прислал с письмом. Ей-то он телеграфировать не может. Мне можно шифром, а ей? Открытым текстом?

– Хорошенькое дело! А заодно, значит, и тебе отписался! Мило!

– Не отписался, а прислал подробный отчет. Такой по телеграфу не отправишь. И я вовсе не в обиде. Все польза от пребывания Тимиревой в Омске. Ты читать будешь?

Отчет действительно был подробный. Несмотря на то, что прошло всего две недели с момента прибытия адмирала на Дальний Восток, успел он много. Да и по дороге поусердствовал. В Благовещенске пообщался с атаманом Амурского войска Гамовым, оказавшимся вполне вменяемым человеком. В итоге Амурское войско присягнуло на верность молодой императрице. С уссурийским атаманом Калмыковым вышло сложнее, вернее ничего не вышло. Колчак охарактеризовал Калмыкова как откровенного бандита. Но добраться до него пока трудно, поскольку ему покровительствуют американцы. Впрочем, это, скорее всего, временно, о чем можно судить по разговору с генералом Гревсом. Колчаку удалось заинтересовать Гревса экономическими предложениями. Сам адмирал в этих вопросах не разбирался, о чем честно и написал, но он сумел привлечь к работе представителей известной во Владивостоке семьи промышленников Бринеров – отца и сына. Особо Колчак выделял энергичного и очень толкового младшего Бринера – Бориса Юльевича. Именно ему удалось обработать американцев настолько, что всем заявкам русской стороны давался ход без проволочек.

«Вот с этого места поподробнее, – подумал Николай, – так, что мы имеем, горнодобывающая компания „Тетюхе“, ого, свинец, цинк, серебро! Угольные копи в Сидеми, тоже неплохо! Бринер, Бринер, отец – Юлий, сын – Борис. А нет ли у этого Бориса сына, тоже Юлия? Тогда получается – Юл Бринер, добро пожаловать в Голливуд, „Великолепная семерка“ и прочее! Точно, у актера Юла Бринера русские корни, я где-то об этом читал! Надо высвистать этого Бринера в Омск!»

– Кого свистать? – спросила Маша, и Николай понял, что последнюю фразу он сказал вслух.

– Бринера этого, Бориса Юльевича надо вызвать сюда в Омск. И вообще, поинтересоваться, кто из видных промышленников находится в Сибири. Не все же за границу сдристнули.

– Что сделали?

– Не бери в голову. Уехали, в общем.

Маша с минуту молча смотрела на Николая, а потом захохотала.

– Ты чего? – удивился он.

– Боже, какой интересный вариант использования слова дристать! Сразу и не поймешь.

– Ты знаешь слово дристать? – деланно удивился Николай.

– Представь себе, знаю. А почему тебя это удивляет?

– Неожиданные знания от девушки, совсем недавно называвшей менструацию визитом мадам Беккер.

Маша аж задохнулась от возмущения. Ее глаза шарили по столу в поисках чего-нибудь, чем можно было запустить в Николая. Наконец, ее взгляд остановился на чернильнице.

– Нет, – воскликнул Николай, – только не это! Потом тебе придется меня отмывать!

– Почему это мне? – возмутилась Маша.

– В наказание! Тебе будет досадно, а мне приятно!

– Охальник! И это мой муж!

Отсмеявшись, вернулись к промышленной теме.

– Ты хоть знаешь, какая промышленность есть в Сибири? – поинтересовался Николай у Маши.

– Нет, – честно призналась она.

– А в Омске?

– Не знаю.

– Вот и я толком не знаю.

– Что же делать?

– Надо найти человека, который знает и расскажет.

– Действительно просто, – хихикнула Маша, – кто искать будет?

Но такой человек внезапно нашелся. Александра Александровна Теглева сообщила, что встречи с императрицей просит городской голова Омска Николай Иванович Лепко.

– На ловца и зверь бежит! – улыбнулась Маша.

Городской голова был взволнован, не знал, куда деть руки, периодически вытирал вспотевший лоб мятым платком.

– Успокойтесь, Николай Иванович, – воскликнула императрица, – на вас лица нет! Что случилось?

– Ваше… – начал Лепко, но, увидев протестующий жест императрицы, поправился: – Мария Николаевна, у нас военное положение, так? Стало быть, город находится под управлением военных властей, так? Но полковник Волков бежит от решения хозяйственных вопросов, как черт от ладана! Я его понимаю – он в них не разбирается, но мои полномочия получаются урезанными! Но дело не в этом! Мы замерзнем, Мария Николаевна! Вот в чем дело!

– Кто замерзнет? – растерянно спросила императрица.

– Омск замерзнет. В городе угля и дров от силы до начала января.

Императрица продолжала растерянно и недоумевающе смотреть на Лепко, всем своим видом давая понять: «При чем здесь я?» Лепко это понял и торопливо стал объяснять.

– Омск всегда снабжался топливом несколькими способами. Уголь поступал из Челябинска и Сунженских копий, дрова – с севера по Иртышу. Для закупки и того и другого деньги обычно выделялись Городской думой весной.

– Ну и? – поинтересовалась императрица.

– Весной в Омске были большевики! Советская власть, с вашего позволения! Они, видимо, решали более важные задачи, чем заготовка топлива. Никаких договоров не заключали и деньги не выделяли!

– Ясное дело, – буркнул Николай, – были дела поважнее: экспроприаторов экспроприировали!

– Что, простите? – не понял Лепко.

– Грабили в общем!

– Да-да, именно! В июне они бежали из Омска, прихватив 270 миллионов рублей из городской казны и угнав 23 парохода! В итоге – договоры на поставку дров не заключены, дров нет, денег нет, пароходов нет! В казне осталось 34 миллиона, а на Оми зимуют десяток старых пароходов. В прошлом и позапрошлом году к заготовке дров в окрестностях Омска привлекались военнопленные. Сейчас они отказываются работать бесплатно – война-то кончилась, и свой статус военнопленных они утратили. А денег у нас нет!

– А содержатся они за чей счет? – поинтересовалась императрица.

– За наш, разумеется, – ответил Лепко, вновь вытирая лоб платком, – военное министерство выделяет деньги. Но мало! А тут еще госбанк прекратил печатать сибирские рубли!

– Это я велела.

– Нельзя этого делать, Мария Николаевна, дорогая моя, – Лепко так разволновался, что уже не обращал внимания, что и как он говорит, а императрица его не перебивала, – без них никак не обойтись! Мы так к натуральному обмену вернемся!

– Но выпуск этих денег стимулирует инфляцию! – возразила императрица.

– Ну и бог с ней, с инфляцией! Она все равно не исчезнет, потому что война! Да и население того же Омска выросло в три – четыре раза, вот и растут цены! Но без сибирских рублей нам нечем будет платить людям жалованье, и никакое золото здесь не поможет. Я не понимаю, почему этого не осознает Михайлов!

– Почему не поможет?

– Да его сразу изымут из оборота и упрячут в кубышку!

– Мне кажется, вы сгущаете краски – нужда заставит, будут расплачиваться золотом.

– А на сдачу что? Опять-таки – бумажные деньги!

Императрица промолчала, задумчиво постукивая карандашом по столу. Лепко вздохнул и опять вытер лоб.

– Мужики везут в Омск дрова, на рынок. Цены, разумеется, взлетели. Были бы деньги, то можно было часть дров закупать централизованно, для учреждений, учебных заведений и больниц.

– Деньги найдем, Николай Иванович, замерзнуть Омску не дадим, – вздохнула императрица, – а к заготовке дров привлеките беженцев, да и военнопленных. За деньги, что делать. Формально они правы – война закончилась. Правда, и мы тогда кормить их не обязаны. Сколько их всего?

– Около тринадцати тысяч, немцев, австрийцев, венгров. Было больше, но кто-то ушел с большевиками, кто-то разбежался.

– Тринадцать тысяч, – задумчиво повторила императрица, – использовать бы их как-нибудь. Как вы думаете, Николай Иванович, возможно это?

– Не знаю, Мария Николаевна. А как их можно использовать?

– Привлечь к работе, например. Среди немцев наверняка есть квалифицированные рабочие. Кстати, просветите, какая в Омске промышленность?

– Да как везде в Сибири! В основном кирпичные заводики, маслобойни, лесопилки. Есть, правда, две крупных, паровых. Развито мукомольное производство – пять крупных мукомольных заводов, пивоваренное, есть кожевенный и мыловаренный заводы, скотобойни, ну и винокуренный завод, куда же без него!

– А машиностроение?

Лепко с интересом посмотрел на молодую императрицу, мол, откуда она слова-то такие знает?

– Из более или менее крупных – фабрика «Энергия» и завод Рандрупа.

– «Энергия» – это что? – поинтересовалась императрица.

– Это сельхозтехника, в основном для зернообработки. Завод Рандрупа – тоже сельхозтехника, сеялки, веялки, плуги и другое. Накануне войны начали собирать швейные машинки «Зингер» и ремонтировать пароходы, а с началом войны – снаряды делали, бомбометы. Больше двухсот человек работало у Сергея Христиановича. Супруга его, Александра Михайловна, санаторий для туберкулезных детей организовала. Первый в Сибири. Первая дама в Омске, кстати, севшая за руль автомобиля.

– Что вы говорите? – ахнула императрица. – Я так мечтаю научиться водить авто!

«Господи, – подумал Лепко, глядя на нее, – девочка ведь совсем!»

– А где они сейчас, Николай Иванович?

– Как где? Сергей Христианович, думаю, на заводе, а Александра Михайловна – дома, с детьми.

– Так они не уехали? Отлично, – обрадовалась императрица, – надо мне с ним поговорить. Очень надо! А Рандруп, он что, он иностранец?

– Датчанин.

– Ну, я думаю, мы с ним найдем общий язык! Я ведь тоже на четверть датчанка!

Императрица что-то записала в своем блокноте, задумалась ненадолго, а затем вновь посмотрела на Лепко.

– Получается, всего два предприятия?

– Больше, конечно, но крупных да – два. На «Энергии» в лучшие времена около сотни рабочих было. А остальные заводики да мастерские – мелочь, пятнадцать – двадцать рабочих, не более. Весной приехали мастеровые из Петрограда с Путиловского завода, привезли станки. В цехах технической мастерской Гидротехнического отдела образовали завод «Сельский работник».

– И что?

– Ничего. В июне разбежались кто куда. Большинство ушло с большевиками.

Николай, слушая их разговор, пытался вспомнить, сохранились ли эти предприятия в Омске будущего. По всему выходило, что «Сельский работник» – это будущий Сибсельмаш, а завод Рандрупа – Агрегатный завод Минавиапрома.

– Николай Иванович, а почему вы ничего не сказали о железнодорожных мастерских? – поинтересовалась императрица.

– Да как-то машинально, – развел руками Лепко, – вы спросили о промышленности города, вот я и…

– А железнодорожные мастерские разве не в городе? Они же возле вокзала.

– Территориально в городе, но к городу никакого отношения не имеют. Это собственность Омской железной дороги, как и шпалопропиточный завод в Куломзино. А так да, крупнейшее предприятие в Омске, да и, по-моему, на всем Транссибе. Во всяком случае, паровозное депо точно самое большое в Сибири – пятьдесят стойл! Накануне войны в мастерских работало без малого полторы тысячи человек, а с депо – почти две тысячи. Сейчас меньше, конечно.

Лепко тяжело вздохнул.

– Тут ведь какое дело. Нам удалось заключить договор о поставке какого-то количества угля из Челябинска, но возникла проблема – нет паровозов. Обратились в управление Омской железной дороги. Договорились, все согласовали. Первые два паровоза, что выйдут из ремонта, выделят под перевозку угля. Управлению тоже замерзать не хочется.

– И что?

– Да ничего! Забастовка эта клятая все карты спутала!

– Какая забастовка? – напряглась императрица.

Николай удивился – никакой забастовки в его истории в это время в Омске не было, было восстание в декабре, но это позже. Видимо, что-то здорово изменилось, что подполье активизировалось раньше. И, скорее всего, эсеровское.

«Ну да, – догадался Николай. – Манифест о военном положении, запрет деятельности политических партий. При Колчаке ничего этого не было».

Со слов Лепко выходило, что железнодорожные мастерские бастуют уже второй день. Причем рабочие заняли предприятие. Депо пока работает, но, похоже, тоже скоро встанет и тогда остановится движение по Транссибу. На вопрос императрицы о причине забастовки Лепко ответить не смог. Объяснил, что сегодня в мастерские выехал начальник Омской железной дороги Козырев. К полудню должен подтянуться и полковник Волков с казаками – усмирять. Забастовки-то запрещены.

Услышав эти слова, императрица схватилась за телефонную трубку.

– Шура! Полковника Волкова ко мне, немедленно!