XIV

Полковник Волков с утра находился в приподнятом настроении. Повышение в чине, и не от каких-то там временных, а от настоящей императрицы, а в том, что она настоящая, он был уверен. Пусть кто-то болтает об узурпации власти, вспоминает закон Павла Первого, ерунда это все! Правит тот, за кем сила. А сила за ней, во всяком случае, здесь, в Сибири. Добавляли положительных эмоций и начавшееся наступление, и улыбка дочери. Мог ли он мечтать о таком: казачка – фрейлина императрицы! Его дочь! Солнечная погода, легкий морозец – все радовало. Не портила настроения даже предстоящая карательная акция в железнодорожных мастерских. Еще чего – бунтовать вздумали мастеровые! По дороге из военного министерства он решил заглянуть в императорский дворец, как теперь в Омске стали называть дом генерал-губернатора.

Полковник перекрестился на Императорский штандарт, развевавшийся над дворцом, спешился и столкнулся в дверях с маленьким корнетом – новым флигель-адъютантом государыни.

– Ой! Извините, господин полковник, – воскликнул корнет и, узнав Волкова, обрадованно продолжил: – Прекрасно, что я вас встретил. Государыня требует вас сей же час к себе.

Войдя в кабинет императрицы, Волков поморщился при виде Лепко. Не то чтобы он не любил городского голову, а просто в последнее время устал от его назойливости. В городском хозяйстве казак ничего не понимал, и вопросы, с которыми к нему постоянно обращался Лепко, его раздражали. Поэтому он только кивнул городскому голове, правда со словами: «Доброе утро, Николай Иванович!», и при этом демонстративно пожал руку Мезенцеву.

– Господин полковник, может быть, вы обратите внимание и на меня? – По этим словам императрицы Волков понял, что у нее плохое настроение.

«Небось нажаловался, шпак», – подумал он, щелкнув каблуками.

– Я полностью в вашем распоряжении, государыня.

– Прекрасно! Расскажите мне, куда вы собрались?

– Бунтовщиков усмирять! – делая придурковатый вид, рявкнул Волков.

В другое время императрица бы посмеялась над его выходкой, но сейчас ей было не до смеха. Увидев, как темнеют ее глаза, полковник побледнел.

– Забастовка в железнодорожных мастерских, Мария Николаевна, – не дожидаясь вопросов, заговорил он, – я поднял дежурную сотню. Выдвинемся туда и разберемся. Всыплем зачинщикам плетей!

– А какая причина забастовки?

– А какая разница? Все одно – бунт и измена. Нарушение указа о военном положении!

– Понятно. – Императрица вновь сняла трубку. – Шурочка, распорядитесь, чтобы приготовили мой автомобиль.

– Вы туда собираетесь? – изумился Лепко.

– Я бы не советовал, – поддержал его Волков, – не царское это дело.

– Что же мне делать, если мужчины, на которых возложены обязанности поддержания безопасности и спокойствия в городе, со своими обязанностями не справляются? Ты тоже считаешь, что мне не нужно вмешиваться? – неожиданно повернулась она к Николаю.

– Я? – удивился он.

– Ты, ты! Ты ведь рабочий, наверное, и бастовать приходилось?

– Нет, не приходилось, – усмехнулся Николай, – но наслышан про эти дела.

– И что же?

Николай сообразил, что таким образом Маша пытается получить от него какой-нибудь совет, помощь, чтобы разобраться в ситуации.

– В большинстве случаев причины забастовок экономические. Но всегда находятся личности, которые пытаются половить рыбку в мутной воде. Думаю, что в мастерских так и есть, искры тлели, а кто-то догадался раздуть пожар. Кто, можно предположить. Недовольных манифестом о военном положении пруд пруди, но думаю, что это эсеры.

– Почему?

– Большевиков здорово подчистили, загнали глубоко в подполье, да и мало их. А эти господа еще вчера ходили гоголем. Болтать они умеют, причем убедительно болтать. И безответственно.

Через полчаса из ворот дворца в сопровождении полусотни казаков выехал автомобиль.

– Царица поехала, – шептались люди на Дворцовой улице.

Перепутать императорский выезд с чьим-либо было невозможно. Второго такого автомобиля в Омске не было. Когда Николай увидел этот «Кадиллак», доставленный в Омск поездом американского Красного Креста, то просто обалдел. Он хорошо помнил, что в другой истории американцы действительно подарили такой автомобиль Колчаку, но на известном зимнем снимке верховный правитель сидел вроде бы в другой машине, с открытым кузовом. Или же штатный кузов ландоле оказался неудобным и его разобрали? Больше всего Николая поразило техническое совершенство этой модели 1916 года, вобравшей в себя последние достижения американского автопрома. Аккумулятор, генератор и электростартер в системе зажигания, электрические фары, салон, отделенный от водителя стеклом, телефонный аппарат для связи с водителем. Умопомрачительное замшевое сиденье в салоне, обивка дверей и потолка из светлой замши, серебряные (посеребренные, конечно) ручки. Словом, заморский шик во плоти! Когда Маша увидела автомобиль, она сомлела от восторга.

Поразительное дело, абсолютно скромная девушка, воспитанная в аскетических традициях, без каких-либо излишеств, тем не менее прекрасно знала и понимала, что такое роскошь. Да, как и ее сестры, она спала на жестких «солдатских» кроватях, укрываясь простым тонким одеялом. Не имела никаких излишеств в одежде. Когда в свое время Николай Петрович изучал фотографии царской семьи, ему казалось, что сестры донашивают вещи друг друга. Великие княжны жили парами в небольших комнатах второго этажа Александровского дворца. Спускаясь вниз, на первый этаж, они попадали в роскошную обстановку гостиных и кабинетов. И они, разумеется, привыкли к этому. Как известно, роскошь засасывает. Но можно ли винить Машу в этом? Николай вспомнил, как в своей другой жизни пересел с «девятки» на «Дэу Эсперо». Первое время он балдел не столько от технических характеристик машины, а именно от комфорта! Сейчас, сидя на переднем сиденье рядом с шофером, закрытый от морозного ветра лишь кожаным верхом да лобовым стеклом, он бы с удовольствием переместился назад, в салон, на мягкое замшевое сиденье, на котором сейчас подле императрицы чинно устроился Лепко.

Автомобиль быстро проскочил Дворцовую и Атамановскую улицы и выехал на огромную площадь перед Городским вокзалом. Слева мелькнуло величественное здание Управления Омской железной дороги, а справа – подъездные пути возле вокзала, забитые классными вагонами и теплушками, использовавшимися в переполненном беженцами Омске в качестве жилья. Мелькнули последние строения города, и дорога потянулась вдоль вала военного лагеря на южной окраине Омска.

«Аккуратно ведет, – подумал Николай, глядя на унтера-сверхсрочника, крепко сжимавшего в руках руль, – даже слишком аккуратно. Боится чего-то?»

– Давно за рулем? – поинтересовался он у водителя.

– Десятый год пошел, вашбродь, – ответил тот.

– Какой я тебе вашбродь, – хмыкнул Николай, – такой же унтер-офицер, как и ты.

Водитель удивленно покосился на соседа. Одежка офицерская, хоть и без погон, опять же подле государыни, и с ней запросто. Неужто и вправду из простых? Значит, правду говорят, что для государыни знатность ничего не значит, и что во фрейлинах у нее казачка да крестьянка?

– Тебя как зовут? – спросил Николай.

– Петр.

– А по батюшке?

– Федорович.

– Вот и отлично, я тебя буду звать Федорыч, а ты меня Николаем кличь, или Кольшей. Не обижусь. Ты чего-то боишься, Федорыч?

– Аппарат такой водить еще не доводилось. Пятьдесят пять сил, моща-то какая! Вот и осторожничаю. А ты что, водить умеешь?

– Умею, – кивнул Николай, – мне тебя на досуге надо будет поучить кое-чему.

– Чему это? – насупился Федорыч.

– Ты же опытный шофер, должен понимать, кого возишь. Ситуации могут быть какие угодно, и надо уметь из них выбираться. Ты вооружен?

– Нет. А зачем?

– Затем, что, когда везешь государыню, я всегда рядом буду, и работать мы будем в паре. Я, в случае чего, могу тебя подменить, а ты должен уметь поддержать меня. Поэтому со следующей поездки, чтобы имел при себе наган, а лучше – пистолет. И карабин надо где-нибудь разместить.

– Умышляет, что ли, кто против государыни?

– Умышляет или нет, а готовыми надо быть ко всему.

– Чего ж, это верно! Береженого Бог бережет!

– Вот-вот, а не береженого конвой стережет!

Автомобиль проехал по мостику над железной дорогой, мелькнули какие-то постройки, и Николай увидел прямо перед собой здание заводоуправления. За ним виднелись кирпичные корпуса мастерских и высокая дымовая труба. Заводоуправление он узнал сразу, только сейчас оно было не крашеным, а из красного кирпича, но стояло там же, где и должно было стоять. Когда он его видел в последний раз в своем будущем, здание было окрашено в бело-желтые тона. Во время учебы в институте военная кафедра организовала студентам экскурсию на Омсктрансмаш, который тогда еще именовался заводом имени Октябрьской революции. В старых цехах они не были, автобус сразу поехал вглубь заводской территории, на месте которой сейчас было чистое поле. От воспоминаний у Николая немного защемило сердце. Автомобиль остановился.

Неподалеку от самого большого, сборочного корпуса мастерских, стояли несколько человек с винтовками – стрелки охраны, а подле них группа людей в черных железнодорожных и серых офицерских шинелях. И те, и другие остолбенело взирали на вылезающую из автомобиля императрицу.

– А, и генерал Менде здесь, – произнесла она, протягивая генерал-губернатору руку для поцелуя.

Главным среди железнодорожников оказался начальник Омской железной дороги Иван Афанасьевич Козырев. Подле него суетился полный человек, тоже в железнодорожной шинели, с лоснящимся неприятным лицом и бегающими глазками – начальник мастерских. После приветствий и знакомства императрица задала главный интересовавший ее вопрос о причинах забастовки.

– Позвольте доложить, ваше императорское величество, – залебезил начальник мастерских, – известное дело-с, мастеровые хотят меньше работать-с и больше получать-с! Вконец охамели, и смутьяны воду мутят, призывают потрясти, так сказать, основы-с.

Он еще что-то говорил, но императрица уже не слушала.

– А вы что скажете, Иван Афанасьевич?

Начальник дороги только развел руками.

– Понятно! – Императрица поправила платок и решительно направилась ко входу в цех.

Николай, для которого решительность Маши оказалась неожиданностью, в растерянности двинулся за ней. Еще больше растерялись остальные.

– Мария Николаевна, – ахнул Волков, – что вы делаете?

Но императрица только отмахнулась.

– Оставайтесь на месте, будете нужны, позову!

Прорезанная в воротах дверь сборочного цеха гулко ахнула за ними, отрезая обоих от внешнего мира. По сравнению с улицей, в цеху было темно, сквозь закопченные окна в крыше свет пробивался с трудом. Электрического освещения не было, дополнительный свет давало только пламя от горевших в нескольких бочках старых шпал, одновременно наполняя воздух резким запахом сгоревшего креозота. Дух в цеху стоял тяжелый. В нем смешались запах машинного масла, раскаленного металла и дыма с запахом нескольких сотен человеческих тел. Судя по всему, в цех набились рабочие всех мастерских – никак не меньше тысячи человек.

«Ну да, – подумал Николай, – вдохнуть-то все стараются кислород, которого тут и так мало, а выдохнуть норовят углекислый газ».

Маша отреагировала на ударивший ей в нос тяжелый дух цеха по-своему:

– Боже мой, какая вонь! – громко сказала она.

Этот ее возглас, вкупе с грохотом закрывшейся двери, обратил на них внимание. Толпа отвлеклась от оратора, что-то уверенно ей вещавшего, и сотни глаз уставились на Машу и Николая.

– Часом, не адресом ли ошиблась, барышня? – насмешливо спросил кто-то.

Маша молча пошла на толпу, и люди, не ожидавшие такой спокойной уверенности от хорошо одетой молодой девушки, раздались в стороны, пропуская ее и следовавшего за ней Николая в середину цеха, к импровизированной трибуне, которой служил большой металлический ящик. На нем и маячил оратор – молодой парень в видавшей виды студенческой шинели, взлохмаченный и небритый. Эта демонстративная неряшливость, по-видимому, должна была делать его облик близким к народу, но получалось как-то не очень. Во всяком случае, Николаю сразу стало понятным и отнюдь не рабочее происхождение оратора, и его национальная принадлежность.

– Ты кто будешь, девонька? – поинтересовался пожилой рабочий, стоявший рядом с трибуной.

– Я ваша царица! – громко ответила Маша.

В толпе засмеялись.

– Как же, – крикнул кто-то, – дождешься ее!

Из толпы раздались еще выкрики с довольно оскорбительным содержанием в адрес императрицы.

«Откуда им знать-то ее, – подумал Николай, – телевизора-то нет!»

Тем временем в первый ряд стоявших у трибуны протиснулся человек в шинели инженера, лет тридцати, с приятным открытым лицом. Увидя Машу, он побледнел и снял с головы фуражку.

– Ваше императорское величество!

Толпа ахнула, а Николай, шагнув вперед, крикнул:

– Шапки долой перед государыней!

Повинуясь его крику, а больше поведению инженера, которого, судя по всему, уважали, рабочие обнажили головы.

– Это провокация, товарищи! – забрызгал слюной оратор. – Царица сейчас во дворце, кровь народную пьет!

– Ага, просто стаканами хлещет! – заметила Маша, забираясь на трибуну. – И ведь даже не закусывает, стерва!

В толпе засмеялись.

– Товарищи! – оратор сделал последнюю попытку завладеть вниманием толпы, явно переключившимся на стоявшую рядом с ним девушку. – Все на улицу! Под красным знаменем пойдем в город! Пусть трепещут…

– Ты что, дурак? – перебила его Маша.

Опешивший от простоты вопроса, оратор не нашелся что ответить.

– Ты на что людей подбиваешь? – продолжила она. – Мастерские оцеплены казаками и солдатами!

Оратор хотел было что-то ответить, но Маша не дала.

– А вы-то, взрослые люди, семейные, – обратилась она к толпе, – вроде умные все, а слушаете этого проходимца. Он вас на улицу выведет под шашки, под штыки. Вы кровью умоетесь, а он сдристнет загодя, а потом докладывать будет своему партийному начальству, как он хорошо все устроил и дураков-мастеровых под пули вывел. Так ведь?

Маша повернулась к оратору, а Николай, заметив, что у нее дергается щека, хотел было забраться на трибуну, но не успел.

– Ты на что людей подбиваешь, сволочь эсеровская? – Неожиданно для всех Маша коротко размахнулась и кулаком в серой замшевой перчатке врезала студенту по лицу. Тот ахнул, взмахнул по-птичьи руками, стараясь удержать равновесие, но не смог и свалился с трибуны под хохот рабочих. Маша несколько секунд смотрела на хохочущую толпу, а затем расхохоталась сама. Отсмеявшись, она соскочила с ящика и обратилась к окружившим ее рабочим:

– В чем причина забастовки?

Толпа загудела, раздались выкрики. Маша подняла руку и шум стих.

– Я хочу разобраться и понять. Прошу спокойно объяснить, в чем причина забастовки.

Стоявший рядом пожилой рабочий, комкая кепку, стал сбивчиво что-то объяснять, но получалось у него плохо. Инженер, протиснувшись в первый ряд, обратился к Маше:

– Ваше императорское величество!

– Давайте без титулов, просто Мария Николаевна. А вы кто?

– Старыгин Петр Петрович, начальник литейного цеха, а это, – он указал на замолчавшего рабочего, – Нефедов Кузьма Спиридонович, мастер сборочного.

– Петр Петрович, вы можете объяснить?

– Да. Дело в выплате жалованья. Рабочим с сентября не полностью выплачивают заработную плату. Аванс выдают, а под расчет – ничего. Кроме того, не оплачивают сверхурочные. А это тоже немалые деньги!

– Рабочие так много работают сверхурочно?

– Много. Заказ большой, а людей не хватает. Поэтому и работают мастерские чуть ли не круглосуточно и без выходных.

– Я вижу в цеху много женщин и детей. Зачем они здесь?

– А что ж делать-то? – вздохнул пожилой рабочий. – Денег-то на жизнь не хватает, вот и нанимаются бабы на черную работу. Берут их охотно – платят-то вдвое меньше против мужиков. А детишки, с кем их оставить-то? Вот и трутся тута, кто постарше помогают, топки чистят, дымовые коробки. Взрослому туда лезть трудно, а этим – запросто. А младшие – вона у бочек греются.

Он кивнул головой через плечо, указывая куда-то в угол цеха. Императрица неожиданно пошла туда, просто шагнув на толпу, сразу раздавшуюся в стороны. В углу цеха у трех металлических бочек, в которых горели доски, нахохлившись, сидели два десятка малышей, по виду не старше пяти лет.

– Боже мой! – ахнула императрица, схватившись за щеки. – Но так же нельзя!

– В казарме холодно, начальство дров не дает, – пояснила одна из женщин. Несколько их стояли подле детей и смотрели на императрицу с вдруг проснувшейся надеждой, хотя бы на женскую солидарность, что ли.

Николай почувствовал, что и отношение толпы к Маше тоже изменилось – враждебное вначале, оно стало более дружелюбным. Не было в ней барского отчуждения. Искренность, с которой молодая императрица пыталась разобраться в их нуждах, отношение ее к детям, подкупали самых угрюмых и уже ни во что не веривших людей.

– Коля, – Маша повернулась к Николаю, – иди, позови их всех, начальника мастерских и начальника дороги, Волкова, Менде, Лепко, всех.

Видя, что Николай напрягся, не желая оставлять ее одну, она повторила:

– Иди, Коля! Со мной ничего не будет, я буду ждать их здесь.

Через несколько минут все перечисленные Машей, а также присоединившийся к ним полковник Познанский и трое казаков стояли перед императрицей.

Именно что императрицей. Николай увидел, как вытянулись лица рабочих – только что с ними разговаривал совсем другой человек. Умом они, конечно, понимали, что это императрица, но в остальном… С ними только что говорила, задавала вопросы, слушала их ответы обычная девушка. Обликом своим – скромное серое пальто, домотканый крестьянский платок, – она почти не отличалась от обычных городских барышень, работавших в заводоуправлении. Но сейчас перед ними и перед всеми этими начальниками, полковниками и генералами стоял совершенно другой человек. Прямая спина, вскинутый подбородок, взгляд, устремленный куда-то поверх голов, и чужой, звякнувший металлом голос:

– Извольте объясниться, господа! Иван Афанасьевич, почему рабочие не получают деньги?

Начальник Омской железной дороги растерянно развел руками.

– Ваше императорское величество, поверьте, все деньги переводились вовремя. Я еще вчера специально проверил бухгалтерские документы.

Козырев не отвел глаз от пристального взгляда императрицы. Он явно не врал. Да и по начальнику дороги было видно, что не нужно ему это.

– Вы получали деньги? – Императрица повернулась к начальнику мастерских.

– Все выплачено до копейки! Кого вы слушаете, ваше императорское величество? Это быдло пьяное? Они до шестисот рублей зарабатывают, а им все мало! Работать не хотят, а только деньги в кабаках спускать! Висельники!

Императрица вопросительно посмотрела на Старыгина.

– Рабочие часть зарплаты и сверхурочных не получали, Мария Николаевна, а вот инженеры и работники заводоуправления получили. Стало быть, деньги в мастерские пришли. Что касается шестисот рублей, то это жалованье мастеров и наиболее высококвалифицированных рабочих. Чернорабочие не получают и двухсот рублей, а женщины и того меньше. Основная масса рабочих получает около трехсот рублей.

– Комнату в Силиверстовском поселке снять триста рублев стоит! – крикнул кто-то. – А потом на что жить?

– М-мария Н-николаевна, – заикаясь от волнения, заговорил пожилой рабочий с кепкой, – цены-то растут. Полпуда картошки – двадцать рублев! А у меня семья – пять ртов, надолго ли хватит? Пуд муки – пятьдесят, яйца – по рублю штука! Жить-то как?

По лицу рабочего потекли слезы.

– Бухгалтера сюда!

Казаки опрометью бросились выполнять приказ. У бухгалтера, тщедушного мужчины в очках и классических черных нарукавниках – казаки притащили его, в чем был, – от страха подгибались ноги. Исходя из принципа, что лучше признаться во всем и сразу, он повалился императрице в ноги и, указывая рукой на начальника мастерских, заголосил:

– Это он все! Он предложил деньги не выплачивать, а покрутить в банке! Не по своей воле, матушка-государыня!

Бухгалтер заплакал.

– Да, – заметил Познанский, – при нынешней инфляции можно неплохо нажиться.

– Это правда? – Императрица повернулась к начальнику мастерских.

Тот заюлил, забормотал что-то невнятное, а затем решил перевести стрелки на Старыгина.

– Кого вы слушаете, ваше императорское величество, он же красный, большевик!

– Я не большевик, – грустно улыбнулся Старыгин, – просто меня удручает бедственное положение рабочих. От людей, с которыми я работаю, требуют полной отдачи, но при этом по-прежнему считают их скотом.

Кто-то дернул императрицу за юбку. Снизу вверх на нее смотрели печальные детские глаза. Девочка лет семи, худенькая, с торчащими из-под платка косичками.

– Тетенька, у тебя хлебушка нет? – спросила она.

Где-то рядом ахнула женщина, по-видимому, мать. Маша присела на корточки и, зубами стянув с рук перчатки, взяла в свои ладони холодные детские руки.

– Нет у меня хлебушка, дорогая моя, – дрогнувшим голосом произнесла она, и тут же, обернувшись к стоявшим за ее спиной начальникам и генералам, спросила: – Есть что-нибудь?

– Вот, государыня, сахарок есть, – урядник протянул Маше руку с раскрытым платком и кусочком сахара на нем, – сладкий.

Николай узнал его, это был тот самый урядник из Сводного казачьего полка, с которым Маша разговаривала у гостиницы «Россия». И Маша узнала его.

– Спасибо, Мартемьян Васильевич!

Девочка лизнула сахар и улыбнулась.

– Спасибо, тетенька, я малышне дам, можно?

– Конечно, можно, родная моя!

Императрица, распрямившись, медленно повернулась к начальнику мастерских. Глаза ее быстро темнели от гнева.

«Она его убьет, – подумал Николай, – ребенка она ему не простит!»

В подтверждение его мыслей, Маша схватила стоявшую у бочки «занозу» – стальной прут, которым, по-видимому, ворочали горевшие в ней доски, и молча бросилась на начальника цеха. Николай успел схватить ее за запястье и не дать нанести удар. Начальник мастерских шарахнулся от разъяренной императрицы и упал. Маша, таща за собой Николая и не имея возможности нанести удар «занозой», стала бить начальника мастерских ногой в бок.

– Сука, вор! – кричала она. – М*дак, выб**док сраный!

Николаю никак не удавалось оттащить Машу от корчившейся в ее ногах фигуры, пока ему не помог подскочивший урядник.

– Матушка-государыня, не пачкай ножки об эту падаль! – бережно, но крепко он ухватил императрицу под другую руку. Вдвоем с Николаем они наконец-то сумели оттащить Машу от начальника мастерских. Она посмотрела на бледного как мел полковника Волкова абсолютно черными глазами.

– Повесить!

Инженер Старыгин закашлялся, а Познанский тихо сказал:

– У него трое детей, Мария Николаевна.

Императрица помолчала.

– Выпороть и уволить без права работы на железной дороге! Проверить, нет ли за ним подобных дел. Если есть – пусть возместит! Что-то не так, полковник Волков?

– Пороть дворянина, – Волков развел руками, – как-то невместно, Мария Николаевна.

– Вот как, невместно? Пороть мужиков – вместно, а проворовавшегося дворянчика – невместно? У него что, задница какая-то особая?

– Не по чину мне, – тихо проговорил Волков.

– А мне – по чину! Вам дворян пороть нельзя, верно, а мне – царице – можно! Моя власть – от Бога, ваша – от меня! Так?

Волков кивнул:

– Так!

– Сколь плетей-то, ваше императорское величество? – спросил урядник.

– Вам виднее, вы в этих делах опытнее меня. Только до смерти не запорите! И чтобы я больше этого гада не видела!

В цеху стало тихо. Императрица несколько минут о чем-то сосредоточенно думала. Ей никто не мешал. Да что там – люди боялись дышать.

– Вот что. – Императрица сдвинула платок назад, ей было жарко, а стоявшие вокруг нее люди увидели седые волосы на голове молодой девушки. Судорожный вздох пронесся по цеху.

– Вот что, – повторила императрица, – полагаю, будет правильным ввести военное положение на железной дороге и приравнять железнодорожников и рабочих железнодорожных мастерских к солдатам и офицерам Действующей армии. Соответствующий указ я подготовлю.

Николай удовлетворенно вздохнул. Маша сделала то, о чем он с ней уже много раз говорил, ссылаясь на опыт Великой Отечественной войны.

– Это дает вам много привилегий, – императрица обвела рабочих взглядом, – с января будете получать заработную плату золотом, вас поставят на довольствие – будете получать продовольственные пайки, вас не будут призывать в армию. Но и обязанностей и ответственности добавится. Бастовать нельзя ни в коем случае, за прогулы – трибунал, и так далее.

Императрица повернулась к начальнику дороги:

– Иван Афанасьевич, все деньги выплатить в течение недели. Думаю, что в сложившихся обстоятельствах будет правильным назначить начальником мастерских Петра Петровича Старыгина. Он пользуется доверием рабочих, а это важно.

Козырев не возражал.

– Петр Петрович, – обратилась императрица к Старыгину, – женщинам повысить оплату труда до уровня мужчин, организовать детский сад.

– Детский сад???

– Да! Найдите свободное помещение, если надо, сделайте ремонт, надеюсь, среди женщин найдутся те, кто захочет возиться с детьми, пока их родители работают. Среди беженцев есть учителя, курсистки, – императрица повернулась к Лепко. – Николай Иванович, займитесь этим. Детей постарше нужно учить грамоте.

– Хорошо, Мария Николаевна, – Лепко что-то пометил в записной книжке.

– А фабрично-заводской комитет у вас есть? – спросила императрица у рабочих.

На нее смотрели десятки растерянно-изумленных глаз. Судя по всему, от этого вопроса рабочие просто обалдели.

– Ясно, нет. Надо организовать, только заниматься он должен не политикой, а бытовыми вопросами. Например, организуйте обмен с крестьянами близлежащих деревень. Продразверстка отменена, у крестьян появятся излишки продуктов. Для вас ничего не стоит в свободное время изготовить какой-либо инструмент – лопаты, вилы, топоры. Отремонтируйте им, если нужно, технику – сеялки, веялки всякие разные. Плуги. А взамен – продукты для многодетных семей и молоко. Обязательно молоко для детей и кормящих матерей!

– Господи, – глухо ахнула в толпе какая-то женщина, – спаси тебя Христос, государыня!

– А еще у меня к вам личная просьба, – продолжила императрица, – нам очень срочно нужны два паровоза. В Омске мало топлива на зиму, господа большевики не побеспокоились, а город замерзает. Городские власти купили уголь в Челябинске, но вывезти его не могут – нет паровозов. Я прошу вас как можно быстрее отремонтировать два паровоза.

– Сделаем! – загудела толпа. – Для тебя, государыня, все сделаем! Проси чего хошь! Круглые сутки будем работать!

– Ну, вот и хорошо. – Императрица улыбнулась и собралась уже уходить, как вдруг, протиснувшись между рабочими, около нее остановилась давешняя девочка, ухватила ее за юбку и, глядя снизу вверх, очень серьезно сказала:

– Тетенька, а ты хорошая!

Маша опять присела и, улыбнувшись ребенку, спросила:

– Как тебя зовут?

– Маша.

Императрица прижала девочку к себе.

– Значит, мы с тобой тезки! Я тоже Маша.

Взяв ее ладонями за щеки, она заглянула ей в глаза и произнесла:

– Я обещаю тебе, что ты никогда больше не будешь голодать! Никогда больше! – Выпрямилась и пошла прочь, с трудом сдерживая слезы.