XV

Они сидели в ее кабинете во дворце и старались не смотреть ей в глаза. Все – Козырев, Менде, Волков и Лепко. Покидая мастерские, императрица приказала им всем следовать за ней. Она понимала, что унизила их, и что из этого положения нужно как-то выходить, поскольку все эти люди были ей нужны. Злость уже ушла, осталось щемящее чувство пережитого страха и обида. И эти чувства – страх и обида – выплеснулись наружу совершенно неожиданно – императрица заплакала.

– Что вы сидите, как надутые индюки, – всхлипывая, она размазывала слезы по щекам, – почему я все должна делать сама? Я думала опереться на вас, а вы… Эх вы, мужчины! Скоро мне придется пьяные драки в трактирах разбирать, да?

Явно звучавшая в ее голосе обида и эти слезы возымели свое действие. Все в один голос стали успокаивать ее, признавать свои ошибки и обещать их впредь не допускать.

– Иван Афанасьевич, – обратилась императрица к Козыреву, – вы ведь опытный управленец, как же вы проглядели этого негодяя.

– Каюсь, Мария Николаевна, слышал про него, что нечист на руку, но не придал этому значения. А оно вот как все вышло.

– Вы на дороге за все отвечаете, особенно теперь. Повысьте требовательность к людям, особенно к чиновникам. С рабочих и железнодорожников тоже требуйте, но строго в рамках закона. Ну а вы, Михаил Константинович, – императрица укоризненно посмотрела на Менде, – мне казалось, что мы с вами поняли друг друга.

– Мария Николаевна, – у Менде от волнения дрожал голос, – я все понял еще в прошлый раз, поверьте. Но до мастерских руки не дошли, считал, что это не совсем мое, все-таки железная дорога, а тут эта забастовка.

Менде был раздавлен, и императрица, видя это, не стала его ругать.

– Поймите, Михаил Константинович, дорогой, – мастерские, да, принадлежат железной дороге, но люди-то нет. Они живут в Омске, а это уже ваша епархия, и Николая Ивановича, и военного коменданта. Вам вместе надо работать, а у вас это пока не очень получается. Заинтересовать людей надо, а не заставлять, тем более так. Выпорем, шашками порубаем! Кого? Кого вы, Вячеслав Иванович, шашками собрались рубать? Таких же русских, как вы? Они рвутся из тяжкой доли, а вы их шашками? Это уже не забитая темная масса! Они свет увидели, и наша задача не погасить этот свет, а вырвать его из рук большевиков и светить самим!

Обсуждение происшедшего и определение мер, дабы ничего подобного более не повторилось, причем не только в Омске, но и по всей Сибири, затянулось часа на три. Прощаясь, императрица попросила Волкова задержаться.

– Вы очень разочаровали меня, Вячеслав Иванович! – грустно сказала Маша.

Волков встал и вытянулся во фронт.

– Я докладывал, что не гожусь в коменданты! Прошу отправить меня на фронт, на любую должность!

– На фронт? Так просто? А кто будет помогать мне здесь, в тылу?

В дверь просунулось испуганное личико Маруси Волковой. Маша усмехнулась.

– Зная ваш характер, я не хочу сделать свою фрейлину сиротой.

Она задумалась на минуту, а потом позвала Марусю.

– Что ты трешься под дверью, не съем я твоего отца. Там, на улице должен быть казак, урядник из Сводного казачьего полка. У него башлык на папахе такой красный. Позови его!

Через пять минут урядник Курганов стоял навытяжку перед императрицей.

– Скажите, Мартемьян Васильевич, а есть еще в Омске и окрестностях казаки, служившие в Сводном полку?

– Так точно, ваше императорское величество! – гаркнул урядник.

– Ой, да не кричите вы так! И не тянитесь! И титуловать не надо! И вообще, сядьте! Оба!

Волков сразу сел, а императрица, видя, что урядник никак не решается это сделать, указала пальцем на стул.

– Велю, сядьте!

Курганов сел на краешек стула и, видя, что полковник без головного убора, поспешно стащил с головы папаху. От волнения он покраснел до пота.

– И много таких казаков? – продолжила императрица, тоже сев.

– Так это, десятка три наберется. Большинство-то в дивизию пошли, или к атаманам.

«Кстати об атаманах, – подумал Николай, пока не понимая, что хочет от урядника Маша, – пора их отряды разгонять и вливать в регулярные части».

– А что же эти, которые остались?

– Так вроде меня, возрастные. Нам уже вроде как в строй не положено, только в ополчение. Если кто помоложе, то по ранению для строя не годны. Ну и приготовительный разряд.

– Это что такое?

– От 18 до 21 года, – ответил Волков, – малолетки на обучении, до присяги еще.

– То есть в строевых частях, например, в Сибирской дивизии, их нет?

– Нет.

– Как-то странно, по-моему, 19–20 лет вполне подходящий возраст для службы.

– В армию призыв тоже с 21 года, – заметил Волков.

– Но в армию идут совсем неподготовленные парни, а казаков все-таки учат с 18 лет.

– Так заведено, – развел руками Волков, – такой закон.

– Закон и поменять можно, – заметила императрица, – особенно в наших обстоятельствах. Скажите, если поставить в строй 20-летних, как вы говорите «малолеток», некомплект личного состава в дивизии удастся ликвидировать?

– Удастся.

– Ну вот! Но сейчас речь о другом. Скажите, Вячеслав Иванович, меня охраняет все время одна и та же сотня?

– Полусотня, – поправил императрицу Волков, – нет, разные. Из дежурной сотни городовых казаков или из дивизии.

Императрица кивнула, помолчала пару минут, постукивая ноготками пальцев по столу. Потом посмотрела на Мезенцева.

– Мне кажется, что это не очень хорошо.

– Это очень плохо! – подтвердил Николай.

– Чем же это? – вопросительно посмотрел на него полковник.

– Все время новые люди, которых бессмысленно чему-либо учить.

– Чему это казаков надо еще учить? – возмутился Волков.

– Взаимодействовать с автомобилем государыни, с экипажем, с офицерской охраной, со мной, наконец. Обстоятельства могут быть разными. Вот сегодня, например, казаки скакали за автомобилем.

– А где же еще им быть?

– При сопровождении транспортного средства, автомобиля или экипажа, они должны двигаться по бокам, чтобы конями и собой закрывать его.

– Зачем? – еще больше изумился Волков.

– Чтобы лишить стрелка возможности вести прицельный огонь по автомобилю или хотя бы ограничить ему сектора обстрела. Вячеслав Иванович, вы расслабились, война еще не закончена. По мере того, как будет проходить растерянность, связанная с появлением Марии Николаевны, будет возрастать угроза покушений на нее. Поверьте, желающие найдутся! Поэтому конвой императрицы должен быть постоянным, хорошо обученным не шашкой махать, а именно охранять государыню, защищать ее. Если понадобится, то ценой собственной жизни.

Урядник вскочил.

– Я, я готов! Ваше… Мария Николаевна! Я за вас… Только прикажите…

– Спасибо, Мартемьян Васильевич, дорогой мой, я в вас нисколько не сомневалась! Но дело в другом. Вячеслав Иванович, – обратилась она к Волкову, – возрождать Собственный Его Величества Конвой я не хочу, тем более состоял он в основном из кубанцев и терцев. Другое дело – лейб-гвардии Сводный казачий полк! Полагаю, что оренбуржцы, уральцы и забайкальцы смогут выставить по сотне, а сибирские казаки и иркутцы – по полусотне. А там и амурцы подтянутся. Астраханского войска можно сказать, что нет, а семирекам сейчас не до того. Мундиры, надеюсь, у вас остались?

– Так точно, ваше императорское величество, – сияя радостью, ответил урядник.

– Боюсь, людей все равно не хватит, – вздохнул Волков.

– Берите малолеток-добровольцев. Пусть принимают присягу – и в полк, в конце концов им не в бой идти. Да, вот еще что – шефом старого полка был государь император, шефом вновь сформированного полка буду я.

– А знамя?

– В Никольской церкви много старинных знамен, полагаю, можно выбрать. На время, конечно. Полковник Волков!

Волков встал, растерянно глядя на императрицу. Та тоже встала. Встал и урядник.

– Полковник Волков, полк формировать вам, и командовать Собственным Ее Императорского Величества лейб-гвардии Сводным казачьим полком тоже вам.

– Есть, – вытянулся полковник. Лицо его стало пунцовым, даже капельки пота выступили на лбу. Это не шутка – полк лейб-гвардии, да еще с шефом-императрицей.

Отпустив казаков, Маша с грустью посмотрела на Николая.

– Вот так, Коля, Казанский драгунский полк папа́ подарил мне на 14-летие, а этот полк я подарила себе уже сама. Господи, ведь только пять лет прошло.

Она подошла к Николаю и села рядом с ним на диван.

– Коля, что со мной происходит? Ведь я могла его убить!

Николай сразу понял, о чем она говорит.

– Я не могу дать исчерпывающий ответ на твой вопрос, я не врач-психолог.

– Ты считаешь, что я схожу с ума? – перебила его Маша.

– Нет, конечно, дело не в этом. Я думаю, что это последствия пережитого тобой стресса.

– Чего пережитого? – не поняла она.

– Стресса, то есть сильного потрясения. Как следствие – временная потеря памяти, потом проявление неких экстрасенсорных способностей.

– Коля, я не понимаю!

– Я имею в виду неожиданно открывшиеся в тебе способности к гипнозу. Ты ведь обратила на это внимание.

– Да. Это плохо?

– Да нет, ничего плохого в этом нет, но пользоваться этим даром надо крайне аккуратно, чтобы не навредить. Ну и твоя вспыльчивость в отдельных случаях вплоть до потери самообладания, как реакция на чьи-то откровенно преступные действия – это тоже следствие потрясения, пережитого тобой. Во всяком случае, я так думаю. Хорошо бы со специалистом посоветоваться, да где его взять. Надеюсь, со временем это как-то пройдет.

– Господи, – Маша тяжело вздохнула.

– Кстати о Боге, – встрепенулся Николай, – поговори об этом с отцом Сильвестром. Мне кажется, что он что-нибудь сможет посоветовать.

– Коля, не богохульствуй, пожалуйста! Хотя бы при мне! Чтобы поговорить с архиепископом, надо его отловить сначала. Он сейчас, по сути, окормляет пол-Сибири! И вообще…

Маша замолчала, потому что из-за двери раздались громкие голоса. Один из них был голосом Александры Александровны, другой – незнакомым мужским.

– Да подождите же, Святой отец, дайте я доложу! – пыталась остановить кого-то Теглева, но, по-видимому, безуспешно, так как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился высокий чернобородый монах в клобуке.

Пронзительный взгляд его глаз из-под слегка нахмуренных бровей метнулся по кабинету и остановился на Маше. Несколько секунд монах смотрел на нее, а потом со словами: «Слава тебе, Господи! Она!», размашисто перекрестился.

– Отец Серафим! – негромко ахнула побледневшая Маша.

– Узнала, дочь моя! – удовлетворенно констатировал монах.

Императрица опустилась перед ним на колени, отец Серафим сотворил над ней благословляющий крест и произнес:

– Да благословит тебя Господь и сохранит тебя! Да призрит на тебя Господь светлым лицем своим и помилует тебя! Да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир!

Маша поцеловала ему руку, а затем крест.

– А ты, сын мой, не нуждаешься в Божьем благословении? – пронзительный взгляд отца Серафима уперся в Николая.

Повинуясь этому взгляду, Николай склонился перед ним.

– Да даст тебе Господь по сердцу твоему и все намерения твои да исполнит, – произнес отец Серафим, осеняя Николая крестным знамением.

– Каким образом вы в Омске, отец Серафим? – обратилась к нему императрица.

– Последние месяцы провел я в Алапаевске, – при этих словах монаха императрица схватилась за щеки, – и как только представилась возможность, поспешил сюда, дабы убедиться в том, что чудо свершилось, и Господь простер длань свою над царской дочерью.

– Меня Коля спас, – прошептала Маша.

– Все в руце Божьей, – отец Серафим буквально сверлил глазами Николая, – и муж сей всего лишь орудие в руках Господа!

– Значит, вы из Алапаевска приехали, – Николай попытался отвлечь монаха от своей персоны. Ему казалось, что еще пара минут и отец Серафим будет знать о нем все.

– Да, сын мой, из Алапаевска, – отец Серафим перевел взгляд на Машу, на лице которой читались страх, боль и немой вопрос.

– Крепись, дочь моя, – отец Серафим вздохнул, – тела мучеников были обнаружены и подняты из шахты. Останки тетушки твоей великой княгини Елизаветы Федоровны оказались совершенно нетленными, равно как и останки князя императорской крови Иоанна Константиновича. На лице великой княгини сохранилось выражение улыбки, а правая рука была сложена благословляющим крестом. Всех мучеников отпели по полному чину и поместили в склеп в Свято-Троицком соборе Алапаевска.

Маша заплакала.

– Поплачь, поплачь, дочь моя, – отец Серафим гладил ее по голове.

«Так вот кто это, – понял, наконец, Николай, – отец Серафим, игумен Серафимо-Алексиевского скита и духовник великой княгини Елизаветы Федоровны. Он отпевал Алапаевских мучеников, а в 1919 году вывез их останки в Пекин, а останки Елизаветы Федоровны и сестры Марфо-Мариинской обители Варвары – в Иерусалим».

Маша затихла. Она сидела какая-то разом потухшая, застывшая от нахлынувших на нее воспоминаний.

– А останки государя, государыни и чад так и не нашли? – Отец Серафим вопросительно посмотрел на Николая.

– Не нашли.

– Но ты ведь, сын мой, знаешь, где они? – отец Серафим жег Николая взглядом.

– Знаю, – честно ответил он.

– Так в чем же дело?

– Не время сейчас.

– А когда наступит время? Через год, два или десять? А неупокоенные останки будут гнить в земле, так что ли? А ты что молчишь, дочь моя?

Маша, робея под взглядом игумена, попыталась объяснить, почему они решили не обнаруживать пока останков ее семьи.

– Ерунда какая-то, – возмутился отец Серафим, – что значит, «где хоронить?» В Екатеринбурге или здесь, в Омске, коли он теперь столица России. Отпеть, как положено, совершить все службы и захоронить в склепе. А вот потом, как только представится такая возможность, со всеми полагающимися почестями перезахоронить. В Петербурге, в соборе Петра и Павла!

«А ведь он, в общем-то, прав, – подумал Николай, – это я что-то намудрил, и Машку сбил с толку».

– Вот именно, намудрил, – от голоса отца Серафима Николай вздрогнул, – ты же все знаешь, руками и мыслями твоими движет Господь, так?

Из-под нахмуренных бровей глаза игумена сердито смотрели на Николая, которому казалось, что отец Серафим читает его мысли, как раскрытую книгу.

– Что значит, все? – растерянно переспросил Николай, взглянув на Машу, и встретив не менее растерянный ее взгляд.

– А все, – усмехнулся отец Серафим, – все, что было, что есть и что будет. И не смотри на нее, это она идет за тобой, аки за поводырем, а не ты за ней!

– Да с чего вы взяли? – попытался сопротивляться Николай.

– Я чувствую! Смотрю на тебя и вижу, что ты не от мира сего!

– Но почему…

– Потому! Другой ты. Может, кому это и не видно сразу, да только не мне!

«Ну да, – подумал Николай, – душевед и душелюб!»

– И в Бога ты не веруешь, и душа твоя… – Отец Серафим внезапно замолчал, продолжая пристально смотреть на Николая, а потом повернулся к Маше. – Ладно, хватит об этом. Поговорим о тебе, дочь моя. Деяния твои угодны Богу! Он, он, Отец наш небесный дал тебе силы и мужество свершить то, что ты свершила. Не бойся ничего, смело иди по выбранному тобой пути! Я буду рядом, буду поблизости, дабы помогать тебе нести сей крест! А теперь я пойду! Надобно мне посетить архиепископа Сильвестра, многое с ним обсудить и помолиться.

Отец Серафим шагнул к двери.

– А правда, – не выдержав, задал Николай мучивший его вопрос, – что только у великого князя Сергея Михайловича были огнестрельные раны?

– Правда, – ответил игумен, с интересом глядя на Николая.

– О чем это говорит? – спросила Маша.

„Молодая гвардия“! Ну и чем большевики лучше фашистов?» – подумал Николай, а вслух сказал:

– Это говорит о том, что остальных сбросили в шахту живыми, и они медленно погибали там от увечий и голода.

Маша опять заплакала.

– А ведь я не говорил ничего о великом князе, – палец отца Серафима уперся в грудь Николая, – а ты знаешь! Ты все знаешь!

– Нет, не все, многое, но не все!

– Еще поговорим, – отец Серафим остановился возле двери, – береги ее! А ты слушайся его во всем, ибо сказано: «Жена да убоится мужа своего!»

Отец Серафим строго взглянул на них и вышел, оставив молодых людей в полном, как сказали бы в наше время, ауте.

За дверью послышались голоса: «Благословите, святой отец!»

«И что это было?» – подумал Николай.

– Коля, мне кажется, отец Серафим прав, – Маша вопросительно посмотрела на него.

– В чем?

– В том, что надо захоронить… моих.

– Прав, конечно. Что-то мы перемудрили, действительно, временно захоронить в склепе в Екатеринбурге или в Омске. Под церковными крестами все лучше ждать окончательного упокоения, чем на переезде, под деревянной гатью.

– Спасибо, Коля, – Маша прижалась к нему и поцеловала.

Спустя полчаса отец Серафим уже сидел в кабинете архиепископа Сильвестра и рассказывал ему о событиях в Алапаевске. Ответив на все вопросы архиепископа, он помолчал, испытующе глядя на него, и сказал:

– Посетил я нашу юную государыню. Помню ее еще совсем девочкой, довелось в 1910 годе мельком увидеть в Царском Селе.

– И?

Отец Серафим подался вперед и впился взглядом в отца Сильвестра.

– Чистое и в помыслах своих непорочное дитя, нуждающееся во всемерной поддержке Православной церкви, нас с вами, слуг Божьих!

– Согласен с вами! – закивал головой архиепископ.

– Подчеркну, именно в поддержке, а никак не в наставлениях и советах. Советчик у нее уже есть!

При этих словах отца Серафима архиепископ напрягся и удивленно посмотрел на него.

– Вижу, и вы об этом знаете, ваше преосвященство, – усмехнулся отец Серафим, – да и как может быть иначе, если вы духовник государыни. Полагаю, что на исповеди она открыла вам гораздо больше, чем стало ведомо мне одной лишь силой разума.

– И что же стало вам ведомо?

– Он не первый, в кого вселилась чужая душа. Таких люди издревле называли пророками, провидцами, а еще ранее – ведунами. Нам важно лишь знать, по чьей воле она вселилась – Господней или же это козни Диавола!

Отец Сильвестр, не отводя взгляда от истово блестевших глаз отца Серафима, произнес:

– Господней! И никак иначе!

– Откуда такая уверенность?

– Мне ведомы в мельчайших подробностях все обстоятельства чудесного спасения государыни, мне ведомо все и об ее спасителе. Но тайна исповеди…

– Не надо, не надо нарушать тайну исповеди! Мне достаточно вашего слова. Нисколько не сомневаюсь, что вы можете отличить козни Дьявола от промысла Божьего! Но муж сей не крепок в вере, а это прискорбно, если учесть его влияние на государыню. И их близкие отношения. Нет ли тут прелюбодейства?

– Нет, – вздохнул отец Сильвестр, – они обвенчаны!

Отец Серафим перекрестился, шепча: «Слава тебе…»

– Мария Николаевна глубоко верующий человек, и она, без сомнения, оказывает влияние на Николая Петровича, но… Есть обстоятельства… – архиепископ многозначительно помолчал. – Возраст его не соответствует облику. Вы понимаете меня, отец Серафим.

– Кажется, понимаю, – ответил игумен, – я это сразу почувствовал. Глаза, понимаете ли… Он намного старше меня?

Архиепископ не ответил на этот вопрос. Отец Серафим удовлетворенно кивнул головой, молчание собеседника было достаточно красноречивым.

– Вот что я думаю, отец Серафим, – архиепископ медленно огладил свою бороду, – а не стать ли вам их духовником?

– А вы?

– Я все время в заботах о епархии, в разъездах… Времени свободного мало. Государыня тоже вся в делах. Видимся редко, она очень это переживает. Вы сможете постоянно быть рядом и с ней, и с Николаем Петровичем, а я по возможности буду к вам присоединяться. Уж не оставлю совсем вниманием государыню нашу. Она, кстати, на фронт собирается, я ее сопровождать никак не смогу, а вот вы бы сподобились!

– Что же, ваше преосвященство, рассуждения сии не лишены смысла. В обители пока и без меня обойдутся, тут дела поважнее. Хоть ныне государыня и не глава Церкви, но крест православный рядом с ней стоять должен твердо, дабы ни у кого сомнения не возникало в божественном ея происхождении!

Отец Сильвестр кивнул, соглашаясь, и перекрестился.

– Церковь домовую во дворце хорошо бы было организовать, или часовню на худой конец, – молвил отец Серафим.

– Поддерживаю! Дам распоряжение выделить иконы и всю необходимую утварь! Сам и освящу.

На том и порешили, расставшись весьма довольные друг другом.

Когда отец Серафим донес эту новость до императрицы, она согласилась, что так действительно будет лучше. И создание домовой церкви поддержала всей душой. А вслед за этим отправилась выбирать помещение для нее. Этот процесс, впрочем, был прерван в самом начале появлением двух офицеров, с которыми Маша столкнулась, выходя из приемной. Одного, в казачьей бекеше и папахе она узнала – это был подъесаул Катанаев. Другой, в пехотной шинели и фуражке, был ей не знаком.

Оба офицера вытянулись и хором поприветствовали императрицу.

– Мы, собственно, к вам, Мария Николаевна, – Катанаев рукой в перчатке погладил свои щегольские усики, – прибыли из Красноярска.

Императрице пришлось вернуться обратно в кабинет, куда, раздевшись, прошли оба офицера. Катанаев удивленно посмотрел на сидевшего в стороне Николая.

– После случая с генералом Сыровы, – пояснила императрица, – Николай Петрович присутствует в моем кабинете постоянно.

Катанаев кивнул и повернулся вполоборота к своему спутнику, как бы давая ему слово. Крепкий плечистый, явно физически очень сильный человек, в отлично подогнанном кителе, с открытым волевым, чуть скуластым очень приятным лицом с крупным прямым носом и высоким лбом, и вообще, как-то весь располагающий к себе, сделал полшага вперед и представился:

– Штабс-капитан Щетинкин Петр Ефимович.

Николай внимательно рассматривал этого легендарного в его истории человека. Он сразу обратил внимание на Георгиевский крест первой степени с большим бантом на его груди.

«Полный Георгиевский кавалер», – подумал он, и заметил, что Маша тоже обратила внимание на награду.

Императрица же растерянно переводила взгляд с одного офицера на другого.

– А почему штабс-капитан не арестован? – наконец прервала она затянувшуюся паузу.

Катанаев вновь погладил усики и спокойно ответил:

– Приказа такого вы не отдавали, Мария Николаевна. Был приказ – найти и доставить в Омск. Так сказать, пред светлые очи. Да и повода штабс-капитан никакого не дал для ареста. Узнав, что я его разыскиваю по вашему поручению, явился сам. К чему же его арестовывать?

Императрица жестом указала офицерам на стулья у своего стола, внимательно посмотрела на Катанаева, на Щетинкина.

– Давайте разбираться. Петр Ефимович, вы большевик?

– Точно так, ваше… – начал штабс-капитан, но, увидев, как сморщилась императрица, поправился: – Мария Николаевна, член РКП(б) с марта сего года.

– Вы командовали отрядом, который сражался с чехами? Кажется, в Ачинском уезде, так?

– Так. В Ачинском, Красноярском и Минусинском уездах.

– А потом?

– Был на нелегальном положении, скрывался.

– И как это понимать? – Императрица посмотрела на Катанаева.

Подъесаул усмехнулся, погладил усики и пояснил:

– Он так скрывался, что вся округа знала, где. И потом мужики-то по домам разошлись, командовать стало некем.

– А почему разошлись? – подалась вперед императрица, впившись взглядом в Щетинкина.

– Так как же? Мужики начали в ватаги сбиваться, для самообороны то есть, по причине мобилизации да произвола казачков!

– Произвола? – переспросила императрица, так глянув на Катанаева, что тот перестал поглаживать усики.

– Да! Мужики мобилизации противились, это когда стали старшие возраста призывать, да фронтовиков. А казачки порядок стали наводить. А как они порядок наводят? Правильно, нагайкой! Мужикам это сильно не понравилось! Народ-то, Мария Николаевна, свободы хлебнул, крестьяне людьми себя почуяли, а их пороть! Да еще и баб! Ясное дело, мужики за винтовку и в тайгу. Не скрою, ко мне приходили, просили быть командиром. А тут как раз вы мобилизацию и отменили, а за ней и продразверстку. И казакам укорот дали! Не за что стало воевать.

– Что же, недовольных совсем не осталось? Партизан в Енисейской губернии более нет?

– Как нет, есть. Но мало. Остались самые упертые, да кто из переселенцев безземельных. Каторжан бывших много, уголовных. От них беды много – друг за друга держатся, оголтелые, крови не боятся. Им человека убить, что муху прихлопнуть.

– А вы не упертый?

– Я? Нет, не упертый.

– Поясните, пожалуйста, Петр Ефимович.

«А ведь он действительно не упертый, – подумал Николай. – Ни в Февральской, ни в Октябрьской революциях никакого участия не принимал. Какую-то политическую активность проявил только в феврале 1918 года у себя в Ачинском уезде, кажется, стал начальником военного отдела исполкома уездного Совета. Но тогда Советы еще не отождествлялись с большевиками, кого в них только не было. Это к лету в них в основном остались большевики и левые эсеры. И понеслось! Активность Щетинкин проявил только после мятежа Чехословацкого корпуса. Потом опять как-то притих. И только после того, как Колчак пустился во все тяжкие и наломал дров, взялся за дело всерьез и стал тем, кем стал – одним из организаторов партизанского движения в Енисейской губернии. Но сейчас-то ситуация иная!»

Николай с интересом смотрел на штабс-капитана. Щетинкин потер ладонью лоб, помолчал с минуту. Было видно, что он волнуется.

– Знаете, Мария Николаевна, – вздохнул он, – почему я в большевики вступил? Потому что они за справедливость выступали. Чтобы, значит, все по совести было. Чтобы трудовой человек дышать мог. Чтобы права у всех равные… Чтобы вот, к примеру, чин офицерский крестьянский сын мог и в мирное время получить, а не только на войне, потом и кровью его выслужив.

– А если этой справедливости будет добиваться кто-то другой, как вы поступите? – спросила императрица.

Она внезапно достала из лежавшей на столе папки несколько листов бумаги, исписанных ее круглым аккуратным почерком, и протянула их Щетинкину. Это были черновики манифестов, над которыми она работала все последние дни.

– Вот, почитайте! Эти манифесты будут объявлены на следующей неделе. «О земле», «О труде» и «О правах». Почитайте, и скажите мне, как в них насчет справедливости!

Щетинкин, читая, шевелил губами. Было видно, что отдельные фразы он прочитывал дважды. И это при том, что все три манифеста были написаны не свойственным для них высокопарным стилем, а простым ясным языком. Каждый лист, прочитав, Щетинкин передавал Катанаеву. После прочтения манифестов в кабинете повисла тишина. Первым нарушил ее подъесаул.

– Но ведь это большевистская программа, Мария Николаевна, – Катанаев был настолько взволнован, что забыл погладить свои усики.

– Это моя программа, – отчеканила императрица, – цели у нас с большевиками разные, принципиально разные, можно сказать на 180 градусов!

– То есть?

– Большевики хотят, чтобы не стало богатых, а я хочу, чтобы в России не было бедных!

«Ёшкин кот! – подумал Николай. – Умеет же Машка взять за живое, базу подвести. О как они обалдели, особенно Щетинкин. Браво, девочка, ты, похоже, его сагитировала!»

– Что вы хотите от меня? – тихо спросил штабс-капитан.

– Я хочу, чтобы такой человек, как вы, не стоял в стороне, когда решается судьба отечества. Я хочу, чтобы вы были по мою сторону баррикады! В ближайшие дни выйдет указ о создании Императорской Красной гвардии, и я хочу, чтобы вы, Петр Ефимович, сформировали и возглавили Омский полк.

«Все, занавес, оба в ауте! – подумал Николай. – По разным причинам, но оба».

А императрица продолжала атаку:

– Прежняя Красная гвардия дискредитировала себя, особенно здесь в Сибири. Слишком много в ней оказалось уголовников, столь необдуманно освобожденных Временным правительством. Не случайно, что даже большевистское руководство, убедившись в полной неуправляемости Красной гвардии, в марте этого года распустило ее.

– А вы хотите возродить? – изумился Катанаев.

– В известном смысле – да. Строго на добровольных началах сформировать войска, которые можно было бы привлечь к охране общественного порядка в городах, охране важных объектов и, в первую очередь, к охране железной дороги.

– Но почему именно Красная гвардия?

– А как? Корпус жандармов, гражданская гвардия или корпус карабинеров? Все это не годится! Да, Красную гвардию создали большевики, но они же ее и распустили, а мы создадим вновь, уже под наши задачи!

– Но она же «красная», – буквально застонал Катанаев.

– Я тоже красная, – усмехнулась императрица, – кстати, слово «красный» означает не только цвет, но и красоту, красный – красивый. Красивая гвардия! Право же, по-моему, неплохо!

– Из кого я должен ее формировать? – задал вопрос по существу Щетинкин.

– Из всех желающих, разве что только не из уголовников. Прежде всего из переселенцев. Как вы их назвали? Безземельных, вот из них. На окраине Омска в лагере с лета содержатся несколько тысяч пленных красногвардейцев, красноармейцев, не знаю… У многих там же семьи. Насколько мне известно, содержатся в жутких условиях. У меня руки не дошли, – императрица, как бы извиняясь, развела руками, – да и не пускали меня туда.

Она выразительно посмотрела на Николая.

– Не царское это дело, – буркнул он.

– А что тогда царское, Николай Петрович?

– Распоряжения отдавать, указы писать и прочее. Поручите вот штабс-капитану разобраться, кого надо освободить, тех же баб с детишками, рабочих-железнодорожников, а переселенцам предложить вступить в Красную гвардию. Жалованье, довольствие, паек там и прочее, вот они и потянутся. А уголовники пусть сидят. Или к стенке их и вся недолга. Дайте штабс-капитану полномочия, бумагу какую, мандат. Не маленький, разберется. Хватка-то наша, крестьянская.

– Николай Петрович сам из крестьян, – пояснила императрица, увидев удивление на лице Щетинкина, – и, между прочим, большевик. Так что вы у меня не первый!