XVII

Царский поезд прибыл в Екатеринбург утром. Стоя у окна, Николай наблюдал, как ползет мимо запорошенный снегом перрон, заполненный людьми, как вырастает перед глазами здание старого вокзала – бело-красное, с зеленой крышей, с кокошниками у окон и башенкой.

«Ну, здравствуй, Екатеринбург!» – подумал он.

За его спиной в царском купе уже полтора часа царила суматоха. Сначала решали, что наденет молодая императрица – платье или, как обычно, юбку и блузку. Остановились на последнем. Теперь Аннушка гладила блузку, Лиза причесывала Машу, а Маруся с Катюхой просто бестолково суетились вокруг.

Поезд дернулся и встал. Из тамбура царского вагона на платформу, придерживая шашки, спустились два офицера охраны, как бы давая этим понять, что встречающим нужно сюда. Встречающих было немало, в основном военные, но было много и штатских, и, что удивительно, много дам. Напротив царского вагона строились солдаты в новеньком зимнем обмундировании – почетный караул. За ними грели дыханием мундштуки труб оркестранты. Чуть в стороне, где стояли штатские, образовался строй девочек в одинаковых пальто – то ли гимназистки, то ли воспитанницы какого-то пансиона. Рядом с ними стояла строгого вида монахиня. Вообще, было много священников, виднелись хоругви, устанавливался аналой. Судя по всему, молебен собирались служить прямо на перроне.

Николай, спустившись на перрон, сказал подошедшему к царскому вагону Деллинсгаузену:

– Николай Александрович, вы посолидней выглядите, скажите, что молебен сейчас ни к чему – холодно. Как бы государыня не замерзла.

Деллинсгаузен, притоптывая сапогами, кивнул, соглашаясь, и направился к встречающим.

Толпа ахнула, раздались приветственные крики – в дверном проеме вагона появилась молодая императрица. Сейчас она была хорошо видна почти всем. Дамы просто ели ее глазами. И немудрено, Шанина постаралась, творчески поработав с модными журналами, полученными из Америки, и одела Машу по моде будущего сезона 1919 года. Серая суконная юбка длиной чуть ниже середины голени выглядывала из-под приталенного пальто, отделанного беличьим мехом, меховая круглая шапочка, а-ля «таблетка», была надета поверх простого шерстяного домотканого платка и кокетливо сдвинута чуть набок. От платка лицо императрицы делалось круглее. В руках – маленькая муфта. На ногах (открытых ногах!) – высокие то ли ботинки, то ли сапожки со шнуровкой. Дополняли образ розовые от волнения щеки, сочные губы, синие глаза и улыбка – немного растерянная, немного радостная, но одинаково чарующая.

– Боже, до чего хороша! – вздохнула толпа.

Николай подал Маше руку, и она спустилась на перрон. Печатая шаг, с шашкой наголо, демонстрируя отменную выправку, к ней подошел молодой безусый поручик и отдал рапорт. Николай стоял в двух шагах за спиной Маши и все видел и слышал. Почетный караул был выставлен от 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков, а рапорт отдавал его командир поручик Герасимов.

Молодая императрица медленно обошла строй солдат, внимательно вглядываясь в их лица.

«Прямо как Черчилль в Ялте», – подумал Николай.

Обойдя строй, императрица высказала поручику свое удовольствие. Бледный от волнения офицер склонился к поданной ему руке, затянутой в замшевую перчатку.

«М-да, – подумал Николай, – а все-таки порода! Даже ничего не зная о Машке, только видя, как она подает руку для поцелуя, можно сделать вывод о ее царственных предках».

Кто-то дал команду, и над перроном поплыла мелодия гимна. Пели все – военные и штатские, взрослые и дети. Императрица стояла, опустив левую руку с муфточкой вдоль тела, а правую, по совету Николая, положив на сердце. Это было неожиданно и произвело впечатление.

К императрице подошел генерал Флуг, в шинели и, несмотря на мороз, в фуражке. Приложив руку к козырьку, как это было принято в Русской армии, «лодочкой», он кратко доложился, упомянув, что подробный доклад ждет государыню в штабе фронта. Она обошла строй генералов – Болдырев, Будберг, Ханжин, Гайда, Иванов-Ринов, все они что-то говорили ей – за шумом толпы Николай этого не слышал, – а она улыбалась, что-то отвечала, подавала руку для поцелуя. Николай и корнет Марков неотступно следовали за ней. Увидев Мезенцева, Болдырев протянул ему руку.

– Здравствуй, кавалер! Бдишь?

– Здравия желаю, Василий Георгиевич! Бдю! – ответил Николай.

– Вижу, молодец! – улыбался генерал.

Флуг представил императрице офицеров своего штаба и командиров, прибывших с фронта. Почти никого из них Николай не узнавал в зимней форме, разве что Пепеляева, которого трудно было с кем-нибудь спутать. Здоровяк Пепеляев и стоявший рядом с ним маленький Вержбицкий смотрелись, примерно как Тарапунька и Штепсель, что едва не вызвало у Николая улыбку. Императрица же помнила всех, и все были ею обласканы.

Затем наступила очередь штатских. Городской голова произнес краткую приветственную речь, а плотный мужчина восточного типа с аккуратными бородкой и усами преподнес императрице хлеб и соль. Николай сразу узнал его – это был известный в городе купец и общественный деятель Зайнетдин Агафуров. Затем Маша обошла строй девочек, восторженно евших ее глазами. Николай вдруг увидел, что предпоследняя из гимназисток, а выяснилось, что это были девочки из 1-й женской гимназии, явно сомлела – взгляд затуманился, она стала заваливаться вперед и упала бы, если бы Маша не подхватила ее. У стоявшей рядом классной дамы нашлась нюхательная соль, и гимназистку быстро привели в чувство. Впрочем, поняв, кто поддерживает ее, девочка едва не сомлела вновь.

Глава Екатеринбургской епархии епископ Григорий благословил молодую императрицу, поглядывая при этом на стоявшего за ней хмурого отца Серафима. Затем к императрице подошла монахиня, средних лет круглолицая женщина в высоком женском клобуке.

– Настоятельница Ново-Тихвинского женского монастыря игуменья Магдалина, – представилась она.

Николай видел, как вдруг дернулась Маша, как стала целовать монахине руки, а потом уткнулась в нее лицом и заплакала.

«Ну вот, – подумал Мезенцев, – горе опять догнало ее».

В течение всего пребывания царской семьи в доме Ипатьева монашки Ново-Тихвинской обители с благословления игуменьи снабжали узников продуктами. Бывали дни, когда кроме приносимых ими овощей, молока, яиц узникам больше нечего было есть. И это при том, что половину приносимого забирала себе охрана.

– Ну-ну, дочь моя, не стоит здесь, при людях-то, – игуменья гладила Машу по спине, – ты приходи ко мне в обитель, помолимся, поговорим, там и поплачешь.

Молебен все-таки отслужили не на вокзале, а в Богоявленском кафедральном соборе. Туда отправились целым кортежем из автомобилей и санных экипажей. Николай только и мог, что застонать, когда увидел, что для императрицы предназначался головной автомобиль. Как такое могло прийти кому-то в голову! Автомобиль вдобавок был открытым. Вслед за Машей на заднее сиденье залезла Катюха, которая ходила за ней как приклеенная. Николай засуетился, на подножки он поставил первых попавшихся ему в толчее знакомых людей – корнета Маркова и поручика Брусенцова, успел даже кратко проинструктировать пожилого казачьего есаула, одетого в голубой мундир и папаху с белым султаном, с которой свешивался еще и голубой башлык. Есаул выслушал Николая спокойно, не выпендриваясь, – видел, что человек при государыне. В итоге по два казака, в таких же голубых мундирах и папахах с султанами, подъехали к автомобилю императрицы и заняли места по обеим сторонам от него. Николай бросился обратно к автомобилю и обнаружил рядом с водителем какого-то незнакомого поручика.

– Какого черта здесь? – задыхаясь, прорычал Николай.

– Да как ты смеешь?! – вскинулся поручик, смерив Николая презрительным взглядом. – Я адъютант его высокопревосходительства генерала от инфантерии Флуга! Приказано сопровождать государыню!

– Пешком сопроводишь! – Николай распахнул дверцу, выдернул поручика на снег и, заняв его место, бросил водителю: «Трогай!»

– Так господин поручик… – начал было возражать сидевший за рулем унтер-офицер, но, увидев бешеные глаза Николая, включил передачу и дал газ.

– Это черт знает что! Я доложу командующему, – кричал поручик, пытаясь расстегнуть задубевшую на морозе кожу кобуры.

Чья-то рука сдавила ему запястье – рядом стоял высокий подполковник.

– Не стоит, поручик! Это личный телохранитель и доверенное лицо ее императорского величества граф Мезенцев. Он в своем праве. Ну а за некоторую грубость он перед вами извинится. Потом!

Отпустив притихшего поручика, Деллинсгаузен, а это был он, вскочил на коня, подведенного ему кем-то из казаков, и вместе с Волковым во главе полусотни, привлекавшей внимание красными, а не голубыми башлыками на папахах, бросился догонять кортеж.

– И все-таки ты параноик, Коля! – сказала Маша, вздохнув. – Ну зачем ты поручика из авто выкинул?

– Цыц! Пипеткам слова не давали! – рявкнул Николай, обернувшись, и тут же крикнул водителю, совершенно обалдевшему от их диалога: – Руль держи ровно, и вообще, ты – глухой! Понял? И немой!

Николая трясло. С самого начала, с того момента, как Маша ступила на перрон, все пошло наперекосяк, вопреки самым элементарным правилам безопасности! Где Деллинсгаузен? Где офицеры охраны? Где Волков со своими казаками?

Впереди уже показались домики Арсеньевского проспекта. И тут Николай сообразил, что если они поедут прямо в город, то попадут на Вознесенский проспект и обязательно проедут мимо дома № 49, будь он трижды неладен!

«У Машки истерика будет!» – подумал Николай и сказал водителю:

– Сворачивай на Северную!

– Зачем? – изумился тот. – Так дольше!

– Делай, что тебе говорят!

– Слушаюсь, вашбродь, как прикажете! – покорился водитель человеку, который минуту назад цыкал императрице, и до сих пор был жив и даже не наказан.

Кортеж послушно свернул за головной машиной. Объехав полгорода по Северной улице, повернули на Главный проспект и, наконец, попали на Кафедральную площадь. Николай с интересом поглядывал по сторонам – в таком виде площадь была ему незнакома. Он помнил ее уже без Богоявленского собора, с памятником Ленину и зданием Горсовета на месте торговых рядов. И называлась она площадью 1905 года, а проходивший через нее Главный проспект, естественно, проспектом Ленина.

После молебна императрица там же на Кафедральной площади приняла парад подразделений 3-го стрелкового Яна Жижки полка Чехословацкого корпуса.

Поздний завтрак или ранний обед, кто их разберет, состоялся уже в штабе фронта, размещавшемся в двухэтажном здании из красного кирпича на углу Покровского проспекта и Тихвинской улицы. Толком ничего не узнавая вокруг, уж слишком мало Покровский проспект напоминал ему знакомую с детства улицу Малышева, этот дом Николай узнал сразу, благо он почти не изменился. И в начале двадцать первого века в нем находились какие-то военные учреждения.

Входя в здание, Николай придержал за локоть Болдырева.

– Василий Георгиевич, у государыни с утра кроме чая с булочкой маковой росинки во рту не было.

Болдырев ахнул и сразу стал распоряжаться. Стол накрыли быстро, поскольку, по замыслу встречающих, обедать государыня должна была именно здесь. Правда, за стол сели немногие. Со стороны военных Флуг, Болдырев, Гайда, Иванов-Ринов, Дитерихс и какой-то незнакомый полковник. Вместе с Машей усадили и Катюху, а Николаю места не досталось, но он особо и не возражал, предпочтя компанию обер- и штаб-офицеров в буфете с бутербродами, свежей выпечкой и отменным шустовским коньяком еще довоенного розлива.

Спускать шкуру с Деллинсгаузена и Волкова он не стал, отложив это на потом, тем более что оба офицера виновато на него поглядывали. Офицеры обсуждали приезд императрицы, восторгаясь ее красотой, шармом и обаянием. Николай, увидев рядом с Волковым давешнего есаула, подошел к ним.

– Командир 2-й Оренбургской сотни лейб-гвардии Сводного казачьего полка есаул Балашов, – представился офицер.

Николай, пожав ему руку, задал вопрос, который интересовал его с момента их первой встречи на вокзале, о форме.

– Обыкновенная форма, парадная, – удивился есаул.

– А султан зачем?

– Так ведь парадная, Николай Петрович! – засмеялся Волков.

– А у вас?

– У нас повседневная, увы. А вот оренбургцы сподобились – к приезду императрицы выступили в парадной форме.

– И сколько их?

– Полная сотня.

– А сколько должно быть сотен в полку?

– В Сводно-казачьем было четыре сотни: 1-я Его Величества Уральская, 2-я Оренбургская, 3-я Сводная и 4-я Приамурская. Как сейчас получится – не знаю. Уральцы сотню соберут, забайкальцы полусотню тоже, а с остальных – по взводу. Насчет астраханцев и семиреков – не знаю. Посмотрим, иркутцы вот теперь тоже полусотню смогут выставить.

– Но в любом случае около трехсот человек должно получиться, верно? – подытожил Николай.

– Может, и поболее…

Увидев удивление на лице есаула, следившего за их разговором, Волков пояснил:

– Николай Петрович – личный телохранитель государыни и весьма ревностно заботится о ее безопасности. Вашим казакам еще надо будет обучиться сопровождать кортеж ее императорского величества. У Николая Петровича есть свои взгляды на это и полный карт-бланш от государыни.

Тем временем завтрак закончился, и наступило время совещания, для которого, собственно, все и собрались в штабе фронта. Все перешли в подготовленное для этого помещение с большим столом посередине, заваленном картами. Впрочем, перешли, конечно, не все, а только те, кому было положено в нем участвовать, то есть не ниже командиров корпусов и начальников их штабов. Катю поручили заботам молодых офицеров, которые ревностно взялись за дело. Николай было двинулся за всеми, но был остановлен штабс-капитаном с адъютантскими аксельбантами.

– Прошу простить, вам не положено! – вежливо, но с ноткой превосходства над каким-то мутным типом, произнес он.

«Ну-ну, – подумал Николай, – посмотрим, как они без меня совещаться будут. Манюня сейчас им даст просраться».

Он, естественно, оказался прав. Через пару минут все тот же штабс-капитан с выражением полного недоумения на лице пригласил его в зал для совещаний. Николай не без удовольствия отметил, что совещание не началось – императрица ждала, ждали и все остальные. И ждали именно его.

– Приступим, господа, – сказала императрица собравшимся, не забыв при этом одарить улыбкой своего телохранителя.

Флуг начал докладывать об обстановке на фронте, начав с Южной группы войск, командующий которой атаман Оренбургского казачьего войска Дутов на совещании отсутствовал. Николай расположился, конечно, не в первом ряду, но со своего места за спиной императрицы хорошо видел всех и старался запомнить тех, кого не знал. Незнакомый ему полковник, обедавший за одним столом с Машей, оказался командующим Центральной группой войск Сергеем Арефьевичем Щепихиным. Из своей истории эта фамилия была Николаю едва знакома. Кажется, Щепихин был на штабной работе в армии КОМУЧа, а у Колчака и вовсе остался не у дел. Впрочем, у Колчака многие талантливые офицеры и генералы остались не у дел. В людях Александр Васильевич не разбирался от слова совсем. Заодно и испытание властью не выдержал, оказался падок на лесть и подхалимаж. Получается, что Флуг в этом отношении сто очков вперед даст адмиралу.

Как и в Омске на самом первом совещании с военными, Маша внимательно слушала, пыталась понять и разобраться, задавала много вопросов, причем по существу. В первую очередь ее волновали вопросы снабжения, то есть то, на что она могла реально повлиять.

О положении дел в Северной группе войск докладывал начальник штаба подполковник Богословский. Императрица задала ему вопрос об ижевских и воткинских повстанцах.

– Да, собственно, к Северной группе имеют отношение только ижевцы, – ответил подполковник, – воткинцы достались Центральной группе.

– Как так получилось? – удивилась императрица.

Слово взял Болдырев.

– Мария Николаевна, через Каму переправилось примерно 15 тысяч бойцов Воткинской народной армии и около восьми тысяч бойцов Ижевской народной армии при таком же количестве гражданских, в основном членов семей. На левом берегу Камы эти, с позволения сказать, армии сразу вступили в бой, горя желанием отомстить. Все это при слабой дисциплине, недостаточном уровне подготовки и острой нехватке офицеров. Часть повстанцев просто дезертировала, в основном те, кто имел родственников на левом берегу Камы. И воткинцы, и ижевцы не расстаются с семьями, таская за собой громоздкие обозы, что резко снижает их боеспособность. Слава богу, что на том участке фронта, который они удерживают, у красных не бог весть какие силы. А разделились они случайно – стык между группами как раз пришелся на этот участок.

Болдырев замолчал и, видя явное неудовольствие на лице государыни, нервно огладил свою бородку.

– Плохо, господа! – вздохнула императрица. – Я знаю, что не в традициях русского офицерства интересоваться политикой, но не до такой же степени! И не в нынешних обстоятельствах! Поймите же наконец, что вопрос ижевско-воткинских повстанцев не столько военный, сколько политический! Рабочие, сражающиеся с большевиками, громогласно кричащими на всех углах о том, что они защищают интересы рабочего класса, это бомба! Пропагандистская бомба! Но для этого они должны хорошо сражаться!

Императрица замолчала и задумалась. В комнате повисла тишина – раздумье молодой девушки не прерывал никто.

– Сделаем так, – произнесла императрица, – коли толку от воткинцев и ижевцев на фронте немного, отводите их в тыл, сюда в Екатеринбург. Вместе с семьями.

– Да где же мы их разместим? – воскликнул Болдырев.

– Найдите где! Вы же сами говорили, что 7-я Уральская дивизия горных стрелков ушла на фронт.

– Да ведь их было не более четырех тысяч! Даже если полк Яна Жижки освободит Оровайские казармы, то все равно такую уйму народа не разместить! А семьи?

– Найдите решение, – в голосе молодой императрицы звякнул металл, – постройте бараки, разместите по обывателям. Насколько я поняла, Екатеринбург не переполнен жителями, есть пустующие дома. Словом, это ваш вопрос! Сделать это нужно к моему возвращению с фронта!

– Позвольте, Мария Николаевна, – изумился Флуг, – вы собираетесь ехать дальше на фронт, в боевые части?

– Да, – пожала плечами императрица, – а что здесь удивительного? Я собираюсь посетить корпус Анатолия Николаевича, и не планирую ограничиться только штабом корпуса.

– Но…

– Это вопрос решенный и обсуждать мы его не будем!

Болдырев перевел взгляд на Николая.

– Кавалер, ты-то что молчишь?

– Я обеспечиваю безопасность государыни, – ответил Николай, лучше других знавший, что если Маша закусила удила, то переубедить ее будет трудно, – но не влияю на принимаемые ею решения.

Болдырев хмыкнул в ответ. То-то государыня без Мезенцева не начинала совещание! Битый жизнью генерал кое на что обратил внимание еще во время первой встречи в Омске месяц назад. Да и изменился его солдат здорово, мало походя на себя самого из пятнадцатого года.

– Не будем отвлекаться, Василий Георгиевич, – продолжила императрица, – из рабочих Ижевского и Воткинского заводов надлежит сформировать полноценную дивизию, отмобилизовать ее. Для заполнения офицерских вакансий обратить личный состав Офицерской штурмовой бригады.

– Мария Николаевна, – заговорил Пепеляев, – после боев в Воткинске бригады больше нет, остался только Штурмовой офицерский батальон, и он на фронте. Кроме того, рабочие-то настроены против большевиков, это да, но при этом они вовсе не за возрождение монархии. Часть из них за Советы, часть выступает за созыв Учредительного собрания, которое и должно решить судьбу России. Как бы нам не услышать: «Долой царя!».

– А вот это уже мой вопрос, – улыбнулась императрица, – я надеюсь, что сумею их убедить.

– Лично я в этом не сомневаюсь, – рассмеялся Гайда.

– Да уж! – поддержал его Войцеховский. – Не представляю кого-то, кого Мария Николаевна не могла бы уговорить!

– Скажите, Анатолий Николаевич, – обратилась императрица к Пепеляеву, меняя тему, – а почему ваш корпус наступает как-то вяло?

– Да как вам сказать, Мария Николаевна, – закашлялся Пепеляев, – 3-й Степной корпус движется не быстрее!

– Ну, вы это зря, Анатолий Николаевич, – обиженно насупился Вержбицкий, – с больной головы на здоровую.

– Да у вас обоих головы больные, – императрица сердито переводила взгляд с одного на другого, – когда мы такими темпами будем в Перми? И это при том, что у вас почти двукратное превосходство над красными! Василий Георгиевич правильно отметил, что последний месяц все снабжение шло в ваши корпуса в ущерб остальным. И где результат?

Вержбицкий сильно покраснел, Пепеляев, хоть и сохранял внешнюю невозмутимость, тоже волновался. Это было видно.

– Мария Николаевна! Есть сугубо военные тактические причины, я даже не знаю, как вам объяснить!

– А вы объясните, я пойму, хоть и не заканчивала Николаевскую академию. Объясните по-простому, как говорится, на пальцах, как-нибудь разберусь, чай не дура!

– По-простому? – переспросил Пепеляев, понявший, что такое «на пальцах», но удивившийся, что, оказывается, так кто-то говорит. Он помолчал несколько секунд и стал объяснять.

– Пермская губерния характеризуется пересеченной местностью, – при этих его словах Флуг поморщился, – лесистая, дорог мало, железная, по сути, всего одна. А вся война ведется вдоль дорог, для удержания которых много сил не надо. Вот и сдерживают нас красные.

– А фланговые удары, обходы?

– Мария Николаевна, какие обходы, лес кругом, снегу по пояс! Даже конница не может помочь – кони из сил выбиваются!

– Получается, выхода нет?

Пепеляев пожал плечами.

– Есть! – сказал кто-то негромко.

– Кто это сказал? – воскликнула императрица, оборачиваясь.

– Я!

– Николай Петрович? – Императрица повернулась к Николаю. – Вы знаете выход?

– Знаю! – спокойно ответил Николай, не отводя глаз от глаз Маши.

«О, как она на него посмотрела, – подумал Болдырев, – дурак тот, кто считает Мезенцева просто телохранителем. Тут дела посерьезнее!»

– И что же вы предлагаете?

– Лыжи!

– Лыжи?

– Да! Не поверю, что в двух корпусах, укомплектованных преимущественно сибиряками, никто не умеет ходить на лыжах!

Внимание присутствующих сейчас сконцентрировалось на Николае. Те, кто знал о его вхождении в ближний круг императрицы, смотрели хоть и с удивлением, но спокойно. Те, кто не знал, с удивлением и возмущением: мол, что это еще за оракул? Однако же императрица была вся внимание, и с этим приходилось считаться.

– Сформировать несколько батальонов, отобрать туда лучших лыжников, вооружить карабинами или, на худой конец, драгунскими винтовками, пулеметов побольше, желательно «льюисов», – Николай говорил спокойно и четко, так, как будто излагал хорошо обдуманную и выстраданную идею.

– «Льюисов», – буркнул Ханжин, – где же их взять-то?

– Сойдет, конечно, и «максим», только его тоже надо поставить на лыжи или на небольшие санки. Тогда его легко утащат. Да что там «максим», если поставить на лыжи пушку Маклена, то ее смогут тянуть по снегу два человека.

– А почему именно карабинами или драгунками? – поинтересовался Пепеляев.

– Чтобы меньше за ветки цеплялись, – ответил Николай и продолжил: – Лыжникам глубокий снег не помеха. Лыжные батальоны вполне смогут наносить и фланговые удары, и выходить в тыл красным. А если сформировать 10–12 таких батальонов, то можно обвалить фронт!

– Скажите, молодой человек, – не выдержал командир 2-го Уфимского корпуса генерал-лейтенант Люпов, кипевший от возмущения, – а в каком вы, с позволения сказать, чине?

– Отставной старший унтер-офицер, – спокойно ответил Николай!

– Браво, господа! Яйца учат курицу! Нижний чин втолковывает генералам, как надо воевать! Браво!

«А я помолчу, – подумал Болдырев, – сейчас государыня отсыплет Сергею Николаевичу за нижнего чина. Тем более что в этом что-то есть! М-да, только вот Мезенцева я не узнаю. Какой-то он незнакомый, уверенный в себе, что ли? Нет, он и раньше был не дурак, это я помню, грамотный, я бы даже сказал начитанный для рядового солдата, умел читать карту, память хорошая, внимательный. Но сейчас он какой-то другой. Или близость с императрицей так подействовала? Черт его знает, прости, Господи!

Императрица тем временем повернулась к Люпову.

– Нижних чинов больше нет, – отчеканила она ледяным голосом, – и вообще, что плохого в том, что человек что-то предложил. Вот у вас, Сергей Николаевич, есть предложения, как ускорить наступление? Нет! Тогда что вы, собственно, возмущаетесь?

– Я поддержу Марию Николаевну, – сказал Пепеляев, – в предложении господина Мезенцева есть рациональное зерно. В моем корпусе лыжи активно используются, но для решения тактических задач на уровне взвода, максимум роты. До батальонов мы пока не дошли, но можно попробовать.

– Но так никто не делал, – воскликнул Ханжин.

– Война была другая, Михаил Васильевич – возразил ему Щепихин, – позиционная, а сейчас у нас нет сплошной линии фронта, и маневренные группы в виде лыжных батальонов могут прийтись кстати.

– Я бы, господа, со вниманием отнесся к предложению Николая Мезенцева, – генерал Болдырев погладил свою бородку и продолжил: – Он такой же фронтовик, как и все мы, отличный разведчик и храбрый солдат. Мой сослуживец по 30-му Полтавскому полку. Между прочим, Сергей Николаевич, он кавалер трех Георгиевских крестов. Уже одно это требует уважительного к нему отношения.

Флуг, не вмешивавшийся в обсуждение, заметил, каким благодарным взглядом одарила императрица Болдырева после этих слов.

«Василий Георгиевич нашел способ подлизнуться, а впрочем, парень-то прав, в нашем случае все способы хороши, лишь бы вели к победе», – подумал командующий, а вслух сказал:

– Будем формировать! Павел Павлович, начнем с вашей группы. Для вас сейчас это наиболее актуально. Для начала поставьте на лыжи по два батальона в каждом корпусе. Опробуйте в деле, по результатам будем принимать дальнейшее решение. А вам спасибо, молодой человек! Порой действительно бывает так, что хорошие идеи приходят со стороны.

Совещание продолжалось еще больше двух часов. К его окончанию Маша еле держалась на ногах, но терпела. Автомобиль подъехал прямо к вагону, и Николай вынул из него совершенно обессилевшую девушку, на руках занес ее внутрь и сдал на руки фрейлинам и Теглевой, а сам вышел из вагона подышать воздухом и покурить. На оцепленном казаками перроне он увидел Деллинсгаузена и Волкова. Оба курили.

– Господа, объясните, – усмехнувшись, поинтересовался Николай, – офицерам курить на улице вроде бы нельзя. Моветон-с!

– Нельзя, – рассмеялся Деллинсгаузен, – но, как вы говорите, если очень хочется, то можно!

– Дурость все это, – сердито буркнул Волков.

– Кстати, Николай Александрович, – обратился Николай к Деллинсгаузену, – вы были все время в буфете, как там, Катюху офицеры не обижали?

– Катерину Петровну? – Деллинсгаузен давился от смеха, стараясь не обидеть Николая. – Да вы что, в небезопасности были господа офицеры. Катерина Петровна вела прицельный обстрел своими чудесными глазками и благосклонно внимала шквалу комплиментов, обрушившемуся на нее. При этом мило поддакивала, когда нужно смеялась колокольчиком, и вообще за время совещания стала любимицей всего штаба фронта!

– Катюха? – Николай обалдело уставился на подполковника.

– Ну, это для вас она Катюха, – вторя Деллинсгаузену, захохотал Волков, – а барон представил ее обществу со всем вежеством, как фрейлину государыни и графиню! Впрочем, все это вполне соответствует действительности. А вот то, что Катерина Петровна с успехом усвоила уроки баронессы фон Буксгевден, это факт!

«Да, – подумал Николай, – воистину пути Господни неисповедимы! Кто мог представить еще полгода назад, что крестьянская девка станет графиней и будет разбивать сердца… Андрея жалко. Хотя, почему жалко, Катюха его любит, а если Катюха кого-то любит, то это навсегда, кранты, так что с Андреем все будет в порядке!»

Когда Николай вернулся в вагон, его встретила Катюха с серым от усталости лицом – видно, непростое это дело, блистать и разбивать сердца!

– Иди, Коля, она зовет тебя, – Катюха мазнула губами брата по щеке.

Маша сидела на уже застеленном бельем диване в своей спальне. Босая, в розовом махровом халате, с замотанными полотенцем волосами.

«Не иначе Катюха постаралась», – подумал Николай.

– Коля, я все правильно сделала? – пробормотала Маша, уже клюя носом.

– Тебе ножки помассировать? – спросил Николай, игнорируя ее вопрос.

– Да, – прошептала она.

Николай наполнил горячей водой таз и опустил в него Машины ноги. Подождав немного, он начал разминать пальчик за пальчиком, не забывая при этом их целовать. Маша тихонько поскуливала. Закончив с пальцами, Николай стал целовать ее ноги все выше и выше. Когда он добрался до внутренних частей бедер, Маша, тяжело дыша от возбуждения, прошептала:

– Коленька, что ты делаешь, могут же войти!

– Никто не войдет, там Катюха, – ответил Николай, раздвигая полы халата. Маша больше ничего не говорила, не возражала и не сопротивлялась. Она просто плыла по течению. Когда губы мужа прижались к ее губам, она низко утробно застонала, судорожно руками прижимая его к себе. Когда оргазм накрыл ее, Николай едва не задохнулся, так сильно она сжала ногами его голову.

– Коленька, Коля, родной мой, – всхлипывала Маша, слезы текли по ее щекам.

– Давай спать, моя девочка, – прошептал Николай, укладывая Машу в постель и накрывая ее одеялом, – сегодня был тяжелый день, тебе надо отдохнуть.

Спустя несколько минут он и сам вытянулся на полке в своей каморке, все еще ощущая на губах вкус любимой женщины.

Ни он, ни Маша даже не предполагали, что следующий день готовит им испытания, по сравнению с которыми все волнения дня минувшего покажутся пустяками.