XVIII

За завтраком, а в поездке Маша окончательно перешла на привычный Николаю ритм жизни – завтрак утром, обед днем, а ужин вечером, разве что обед все же совмещался с ужином, а утренний чай с выпечкой, которую мастерски пекли царские повара, сместился на время ланча, обсуждалась программа дня. Маша высказала свое желание посетить госпитали, учебные заведения и Ново-Тихвинский женский монастырь. Присутствовавший за завтраком отец Серафим полностью поддержал ее планы. Впрочем, быстро выяснилось, что планы и реальность далеко не всегда совпадают.

Сначала дежурный офицер охраны вызвал Теглеву, которая спустя пять минут появилась в салоне царского вагона в сопровождении мужчины в форменном пальто чиновника министерства юстиции.

– Ваше императорское величество, – поклонившись, сказал он, – позвольте представиться, Сергеев Иван Александрович, статский советник, следователь по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда. В настоящее время на меня возложено следствие по делу убийства государя императора Николая Второго и членов императорской семьи.

– И что вы хотите? – спросила побледневшая Маша.

– Я приношу свои извинения за приносимые неудобства, но долг требует, – Сергеев развел руками, – мне необходимо снять с вас и еще с ряда лиц из вашего окружения свидетельские показания, произвести следственный эксперимент и опознание вещественных доказательств.

– Не много ли для одного дня? – вздохнул Николай.

– Я могу только просить, – следователь пристально посмотрел на Николая, – не вызывать же мне ее императорское величество повесткой.

– Да уж…

– Кого именно вы хотите допросить? – спросила Маша.

– Не допросить, а опросить, с вашего позволения, – поправил императрицу следователь, – в первую очередь вас, ваше императорское величество, вы главный свидетель. Кроме того, господина Мезенцева и его сестру.

– Нам нужно ехать в суд?

– Нет, опрос я могу произвести там, где вам будет удобно, хоть здесь. Для проведения следственного эксперимента нам необходимо будет ехать на место преступления, то есть в дом инженера Ипатьева, посетить Ганину яму мы, к сожалению, не сможем из-за снега. Для опознания вещественных доказательств нам придется посетить окружной суд.

Маша закрыла лицо руками.

– Мне кажется, что вы слишком многого хотите от государыни, – произнес молчавший до этого отец Серафим.

– Если бы я служил в Омске или временной столицей России был Екатеринбург, а не Омск, все было бы проще. Но с учетом обстоятельств я вынужден настоятельно просить прислушаться к моим словам. Это не моя прихоть, это мой долг. Следствие должно быть произведено, преступники изобличены и наказаны.

– Да-да, конечно, Иван Александрович, вы правы. И давайте постараемся все завершить сегодня, хорошо? Двух дней я не выдержу. Вы можете начать опрос, но для начала все-таки разденьтесь и попейте чаю, на улице холодно.

– С удовольствием, ваше императорское величество, – улыбнулся следователь, снимая пальто. Под ним обнаружился мундир с орденами Анны II и III степеней и медалью в память 300-летия дома Романовых.

– Вы можете обращаться ко мне по имени и отчеству, не нужно титуловать, – сказала императрица. – Скажите, у вас есть семья, жена, дети?

– Увы, – вздохнул Сергеев, – супругой не обзавелся, в 1914 году усыновил мальчика.

– А откуда вы родом, вы местный, уральский? – продолжала задавать вопросы императрица.

– Нет, я из Симбирска, – и, видимо, предвосхищая остальные вопросы, продолжил: – Учился в одной гимназии с Владимиром Ульяновым и Александром Керенским. Но практически не общался, будучи младше. Знаете, старшеклассники обычно не обращают внимания на младших, а младшие обычно помнят тех, кто старше.

Опрос императрицы, на котором по ее просьбе присутствовали отец Серафим и полковник Познанский, не занял много времени – было очевидно, что большинство вопросов Сергеев приберег для следственного эксперимента. А вот в Николая он впился, как клещ, дотошно расспрашивая о работе на заводе, о деталях службы в отряде охраны «дома специального назначения», о событиях той памятной ночи. Пытался поймать на противоречиях, «прокачивал на косвенных» и так далее. Даже полковник Познанский начал поглядывать на Сергеева с уважением. Слово за словом, Сергеев вытянул из Николая все подробности той ночи, включая те, которые он не рассказывал Маше, щадя ее. Она узнала, как кровь пропитала брезент, постеленный на днище кузова грузовика, и капала на дорогу, узнала, что их, великих княжон, собирались сначала изнасиловать скопом и только потом убивать, узнала, как негодяи лапали ее мертвую мать, как Николай убивал Нюрку, и многое-многое другое.

Маша сидела бледная, как смерть, стиснув пальцы рук в замок, и молчала. Вышла она из оцепенения, когда следователь заговорил о показаниях Павла Медведева.

– Скажите, господин Мезенцев, – Сергеев за время опроса, а вернее, допроса, ни разу не обратился к нему по имени и отчеству, – вам известен такой Павел Медведев.

– Пашка? – удивился Николай. – Конечно, известен, он командовал отрядом.

– Каким отрядом?

– Ну, нашим отрядом специального назначения.

– Павел Медведев сознался, что принимал участие в убийстве государя и его семьи.

– Да, это так, – подтвердил Николай, – больше из внешней охраны в этом никто не участвовал.

Сергеев покивал головой, а затем, покопавшись в своем портфеле, причем явно для вида, достал из него лист бумаги.

– Вот, господин Мезенцев, извольте видеть, показания Медведева, в которых он утверждает, что вы тоже принимали участие в расстреле.

– Это ложь! – почти крикнула императрица. – Николая там не было!

– Вы в этом уверены, Мария Николаевна? – повернулся к ней Сергеев.

– Уверена!

– Вы видели всех участников расстрела? Подумайте, с того места, где вы стояли, было видно всех?

Императрица задумалась и стала еще бледнее.

– Нет, наверное, не всех! Но Коли там не было!

– Я тоже так думаю, – спокойно сказал Сергеев. – Медведев его явно оговаривает. Но ни вашу, ни мою уверенность к делу не подошьешь. Для суда, а я надеюсь, что когда-нибудь суд будет, этого явно недостаточно. Скажите, господин Мезенцев, вас кто-то видел, когда вы стояли на посту в ночь на 17 июля, кроме Медведева, разумеется.

– Мог видеть еще один часовой, – мрачно ответил Николай, – но кто там стоял, не помню. Темно было. Еще на улице был Голощекин.

– В саду?

– Нет, именно на улице. Но я не уверен, что он меня узнает. А вот Медведев-Кудрин должен узнать, именно он приказал мне лезть в грузовик. Мы стояли лицом к лицу.

– Он тоже был на улице? – поинтересовался Сергеев.

– Нет, я уже говорил, он вышел, когда раскрылись ворота.

– Значит, Голощекин и Медведев-Кудрин. – подытожил Сергеев. – Господин Мезенцев, вы понимаете, что добраться до этих людей очень трудно, а сейчас почти невозможно?

– Да, я это понимаю, – согласился Николай.

– Повторите, пожалуйста, – внезапно сменил тему следователь, – как вы убили ту девицу в лесу. Из револьвера?

– Нет, – вздохнул Николай, – наганом я ее оглушил, а убил я ее штыком.

– Убить штыком надо уметь, – заметил Сергеев.

– Я умею, приобрел достаточный опыт на фронте.

– Вы говорили, что великих княжон тоже добивали штыками?

– Как вы смеете! – уже чуть не плача крикнула Маша. – На что вы намекаете? Что Коля и меня бил штыком?!

– Действительно, господин Сергеев, это уже как-то слишком, – вмешался Познанский.

– Прошу простить, ничего такого я не имел в виду, – сдал назад следователь. – Тем не менее, господин Мезенцев, я вынужден изменить ваш статус. Вы не свидетель, вы подозреваемый, во всяком случае, пока не докажете обратного.

– А как же презумпция невиновности? – поинтересовался Николай. – Я не обязан ничего доказывать!

– Для мастерового вы неплохо осведомлены, – заметил Сергеев. – Конечно, вы ничего не должны доказывать. Подписку о невыезде я с вас взять не могу, поскольку вы сопровождаете Марию Николаевну. Впрочем, полагаю, что скрываться вы не собираетесь.

– Послушайте, господин следователь, – голос императрицы, казалось, зазвенел от холода, – вы можете думать что угодно, но граф Мезенцев пользуется абсолютным Нашим доверием. И Мы не позволим, слышите, не позволим очернять его имя!

– Боже упаси, ваше императорское величество, – Сергеев был сама покорность, он сразу уловил переход с демократичного «я» на официальное «мы», – ни в коем случае. Тайна следствия, ни одно слово, произнесенное здесь, не подлежит оглашению, во всяком случае до суда.

– Нам решать, будет суд или нет! Никаких репрессий или ограничений ни против Николая Петровича, ни против кого-либо из членов его семьи не должно быть! Слышите! Мы запрещаем!

– Слушаюсь, ваше императорское величество. – Сергеев вскочил и поклонился.

Когда все рассаживались по автомобилям, чтобы ехать к дому Ипатьева, Познанский придержал Николая за локоть.

– Николай Петрович, вы хоть поняли, что он вас провоцировал?

– Только под конец, – вздохнул Николай.

– А вообще, он молодец, – сказал Познанский, – признаться, не ожидал, что в уездном городе могут быть такие специалисты. Какая хватка!

Во время следственного эксперимента, при котором свидетелями выступали полковник Волков и подполковник Деллинсгаузен, Николай больше всего боялся, что Маша не выдержит, что у нее начнется истерика. Но, по-видимому, присутствие отца Серафима, который не раз за время эксперимента что-то тихо говорил ей, заставляло ее держаться. Возможно, благотворно действовало и наличие рядом близких людей – помимо полковника Познанского в дом Ипатьева поехали корнет Марков и Таня Боткина, пожелавшая увидеть, где провел последние дни и часы жизни ее отец. Кроме того, в качестве официального лица присутствовал военный комендант Екатеринбурга майор Чехословацкого корпуса Франтишек Блага. Уже после начала следственного эксперимента приехал генерал Гайда, а сразу вслед за ним – Дитерихс, Флуг, Болдырев, Иванов-Ринов, Каппель и Пепеляев. На Вознесенской площади начала собираться толпа, пришлось вызвать солдат и оцепить дом и прилегающую к нему территорию.

Сергеев вел себя совсем иначе – из довольно агрессивного следователя он превратился в грустного, сочувствующего чужому горю человека, задававшего вопросы лишь по обязанности. Однако вопросы он задавал по существу. Слово за слово, Маша рассказала, как жила в этом доме царская семья и сопровождавшие ее люди, чем они питались, где спали.

– Поначалу мы: я, государь и государыня, – Маша морщилась от того, что при людях была вынуждена называть так родителей, и постоянно сбивалась, – спали втроем в спальне, в столовой – Нюта Демидова, а в зале – доктор Боткин, Чемодуров и Седнев. Потом, когда приехали остальные, я с сестрами спала в отдельной комнате, а Алеша – с родителями.

– Как вы спали?

– Обыкновенно, на полу.

– Как на полу?

– Мебели было мало, ее большую часть забрала охрана. На кроватях спали только мама́ и Алеша, все остальные – на полу. Спали одетыми, потому что охрана могла в любой момент войти в комнату для проверки.

– Как питались?

– Плохо. Нам выдавали, кажется, только хлеб и кипяток. Много продуктов приносили монашки из Ново-Тихвинского монастыря, но большую их часть себе забирала охрана.

– Какая?

– Внутренняя охрана. Часть их жила на втором этаже, часть – на первом. Во время обеда, например, кто-нибудь из них мог войти и забрать часть еды, сказав: «Хватит с вас!» Эта охрана была самой большой проблемой для нас. Они грубили, говорили гадости, скабрезности, писали на стенах ругательства, рисовали пошлые рисунки. Да вы и сами видите! Все сохранилось! Особенно много рисовали в туалете. Чтобы попасть в туалет, приходилось идти мимо комнаты охраны, обязательно кто-нибудь привязывался, и приходилось препираться, чтобы закрыть дверь в туалет. Часто пели. Обычно специально, чтобы помешать нам читать молитвы, пели какие-то, наверное, революционные песни про рабочее дело. Но чаще – непристойные, частушки, например. Еще они воровали. Они все были какими-то странными, говорили, что рабочие, но, по-моему, это были какие-то бандиты, отбросы общества.

– Формально их набирали на фабрике Злоказова, – дополнил рассказ Маши Николай, – но набирал их военный комиссар Верх-Исетского поселка Ермаков, в прошлом – уголовник. Ясное дело, набирал из себе подобных. Впрочем, состав охраны постоянно менялся.

– Вы из них кого-то знаете? – сразу напрягся Сергеев.

– Нет, мы практически не встречались – внутренняя охрана жила непосредственно в доме, а внешняя – в доме Попова в Вознесенском переулке. Это – напротив. Вот Пашка Медведев общался с ними часто.

– Мария Николаевна, – обратился следователь к императрице, – что вы можете сказать о комендантах?

– Авдеев, по-моему, по своей сути был неплохой человек, но совершенно грубый и невежественный. Кроме того, он пил. Все время был пьяным, то совсем, то просто навеселе. В последнем состоянии становился благодушным и общительным. Папа́ часто угощал его папиросами и беседовал с ним. Юровский был совсем другой, он был более вежлив и воспитан, сразу пресек воровство, и мы стали лучше питаться. Но это был жестокий, безжалостный человек.

– Скажите, Мария Николаевна, вы помните кого-нибудь в лицо?

– Конечно, я помню всех, кого видела. Думаю, всех солдат внутренней охраны.

– А внешней?

– Из внешней я видела только этого Павла Медведева и Николая Петровича.

– С Медведевым понятно, а когда вы увидели господина Мезенцева?

– Вы опять начинаете, Иван Александрович? Господина Мезенцева я увидела в саду во время прогулки. Когда кого-нибудь из нас выпускали в сад, то там выставляли часового из внешней охраны. В тот раз выпустили меня, мама́ и Алешу. Алеша совсем не мог ходить без посторонней помощи, мама́ была больна, а я одна не могла помочь Алеше. Тогда Николай Петрович оставил винтовку и помог.

– То есть?

– Он помог Алеше встать и несколько минут гулял с ним по аллейке в саду. В следующий раз я увидела Николая Петровича в лесу, на заимке.

– Было бы неплохо составить словесные портреты всех охранников, это облегчило бы их поиск, – вздохнул Сергеев.

– Что такое словесный портрет? – спросила императрица.

Сергеев объяснил.

– Я думаю, что смогу нарисовать их всех, – подумав, сказала императрица.

Затем наступила самая тяжелая часть следственного эксперимента. Все спустились в полуподвальную комнату, где всё напоминало о совершенном злодеянии – следы от пуль на стенах, обвалившаяся штукатурка, затертые и замытые пятна крови. В гробовой тишине внешне абсолютно спокойная императрица показала, кто где стоял, где стояли стулья, на которых сидели Александра Федоровна и Алексей. Рассказала, как Юровский что-то зачитал, а затем убийцы начали стрелять, и маленькое помещение наполнилось грохотом выстрелов и криками убиваемых людей. Рассказала, что не все погибли сразу, что она видела, как с пола поднялась Анна Демидова, как истошно кричала, стоя на коленях, Анастасия, как кто-то несколько раз выстрелил в Алексея и пули разворотили ему голову. Как ей самой обожгло сначала ногу, а потом плечо, как она пыталась открыть дверь, дергая за ручку…

– Больше я ничего не помню, – тихо сказала она, – следующее, что я помню, это было лицо Коли, Николая Петровича.

– У меня нет больше вопросов, – даже с каким-то облегчением вздохнул следователь.

Маша несколько раз кивнула головой, а потом, сделав два быстрых шага, остановилась перед испещренной пулями стеной. Она прижалась к ней всем телом, прижала ладони, а потом медленно сползла на пол, опустившись на колени. Это было так жутко, что присутствующие оцепенели. Николаю показалось, что Маша сейчас растворится, уйдет в эту стену. Выйдя из ступора, он бросился к ней и, не обращая ни на кого внимания – никого для него сейчас не существовало, кроме Маши, бухнулся на колени позади нее и обнял.

– Малыш, ну что ты, малыш, девочка моя, не надо, не надо, – шептал он, целуя ее в затылок, в волосы.

И Маша подалась к нему, прижалась спиной, как будто искала защиту от горя и боли. Николай помог ей встать и, с яростью посмотрев на Сергеева, спросил:

– Надеюсь, на сегодня все?

Следователь развел руками и, стараясь не смотреть Николаю в глаза, произнес:

– Еще бы вещественные доказательства осмотреть, они в здании Окружного суда.

– Вы охренели? – не выдержал Николай.

– Не надо, Коля, – Маша высвободилась из его рук. – Давайте покончим со всем этим сегодня. Едем!

Под размещение вещественных доказательств был отведен один из залов заседаний суда – из него убрали стулья и на их место поставили столы. Но вещдоков было так много, что они лежали не только на столах, но и на полу. Здесь было собрано все, что удалось найти в самом доме, в саду, у шахты в урочище Четырех братьев и изъять во время обысков.

Все вещественные доказательства были разложены на столах и полу аккуратно, возле каждого была бирка с номером. Список же их был в руках следователя. Николай был подле Маши, держа ее под локоть. Он боялся, что она может упасть. Остальные стояли в распахнутых дверях. Маша двигалась как сомнамбула, отрешенная от всего, на вопросы следователя она отвечала каким-то чужим незнакомым голосом. Вместе с ней Николай ходил от стола к столу, судорога сжимала ему горло. Вещдоков было много, очень много, большинство обгорелых, сломанных, разрубленных или порванных. Это было все, что осталось от десяти человек.

Шкатулки, ящички для рукоделия, мыльницы, фарфоровые баночки для зубного порошка, зубные щетки, флакончики с духами, гребешки, туалетные стаканчики, игрушки, остатки посуды, книги, иконы, образки, крестики, фотографии и их обрывки, обгорелые остатки шести корсетов, обгорелые куски шелковых чулок, колечки от корсетной шнуровки, пистончики от лифчиков, пуговицы, крючки и кнопки от белья, пуговицы от одежды мужской и женской, пряжки и застежки от подвязок, обуглившиеся остатки обуви и несколько целых ее пар, платки, обрывки одежды мужской и женской, кресло-каталка цесаревича, соломенная кушетка Александры Федоровны и еще множество других самых разнообразных мелких и не очень предметов.

Отдельно были выложены вещественные доказательства, найденные у Ганиной ямы на остатках кострища и в шахте. Здесь, помимо уцелевших в огне металлических деталей мужского и женского белья и верхней одежды, было немало драгоценностей, в основном поврежденных огнем. Это было то, что убийцы не заметили, копаясь в золе костра, на котором жгли одежду.

Маша опознала жемчужную серьгу с бриллиантом Александры Федоровны и медную пряжку с гербом от ремня цесаревича. Увидев две маленькие пряжки с алмазиками от туфель, она хотела дотронуться до них, но отдернула руку.

– Не скажете, чьи? – тихо спросил Сергеев.

– Не знаю, – так же тихо ответила Маша, – у нас у всех такие были. Четыре пары.

Дурно ей стало, когда она увидела среди разложенных на столе предметов отрезанный женский палец. Николай успел подхватить ее, а Таня Боткина, бледная как смерть, поднесла к Машиному носу флакончик с нюхательной солью. Придя в себя, Маша попросила оставить ее в зале одну на несколько минут.

– Зачем? – спросил Николай.

– Пожалуйста, Коля, мне надо, – прошептала она.

Все вышли и закрыли дверь. Сначала было тихо, а потом… Маленький корнет сел на пол и зарыдал, обхватив голову руками. Плакала Таня Боткина, мужчины, скрывая слезы, отворачивались друг от друга. У Николая волосы в буквальном смысле слова встали дыбом, он никогда не слышал такого.

Женщина за дверью не кричала, нет, она выла. Выла так, как воет волчица над погибшими волчатами. И столько безысходной тоски и горя было в этом, что стоявших в коридоре под дверью охватил ужас. Потом все стихло. Николай, не выдержав, распахнул дверь. Маша стояла, держа что-то в руках.

– Скажите, Иван Александрович, – обратилась она к Сергееву, – я могу взять несколько вещей?

– Что именно?

– Вот, – виновато улыбаясь уголками губ, она показала пару коричневых лайковых туфель, – это мои туфли. И еще я хочу взять икону, вот эту, Федоровской Божьей матери. Мама́ никогда с ней не расставалась. Она совсем целая, только венчик из бриллиантов содрали. А это – Тане.

Она протянула Боткиной оправу от очков.

– Это, кажется, очки Евгения Сергеевича?

– Да, это папины очки, – всхлипывая, ответила Таня, дрожащими руками беря оправу.

– По закону, конечно, не положено, – вздохнул Сергеев.

– Я думаю, что в данном случае можно сделать исключение, – глухо сказал Флуг, – не сбежит же Мария Николаевна с этими вещами.

– Скажите, а когда следствие закончится, я смогу забрать еще какие-то вещи?

– Только после суда, – развел руками следователь.

– Значит, ждать еще долго, – прошептала Маша и упала.

Вернее, она упала бы, если бы Николай не подхватил ее. Рявкнув: «На сегодня все!», он понес ее по коридору. Волков и Деллинсгаузен бросились вперед, освобождая проход от людей, которых скопилось тут немало.

Маша пришла в себя, когда автомобиль подъехал к поезду. Прежде чем подняться в свой вагон, она посмотрела на Николая, Волкова и Деллинсгаузена и сказала:

– Завтра я хочу поехать в Коптяки, – и, увидев протестное выражение на лице Николая, продолжила: – И никаких возражений! Думайте!

Оставшись одни, трое мужчин переглянулись.

– Не было печали, купила баба порося, – буркнул Волков.

Николай молча достал кисет с самосадом и начал сворачивать самокрутку. Офицеры несколько секунд наблюдали за ним, а потом полезли за папиросами. Пару минут молча курили.

– Что будем делать? – спросил, наконец, Деллинсгаузен.

– А что тут делать, завтра наладим авто, полусотню конвоя, и вперед! – махнул рукой Волков.

– Не получится, – Николай выпустил душистый дым, – автомобиль туда не проедет.

– Тогда как? Не томи, Николай Петрович, вижу ведь, что-то уже решил.

– Сделаем так. Сейчас никому ни слова, все приказы завтра. Выехать надо затемно, чтобы в Коптяках быть к полудню. Утром поручите казакам взять у нового вокзала розвальни…

– Почему не возок? В возке же удобнее!

– Да, и сразу видно, что кто-то едет. А по розвальням и не скажешь людей везут или груз. Сено посвежее, сверху тулупы развернуть и тулупами же укрыть. Править буду я. Конвой – два десятка.

– Почему не полусотня? – удивился Волков.

– Где вы видели, Вячеслав Иванович, чтобы полусотня сопровождала одни розвальни? Да и в Коптяках полусотню не разместить.

– Вы считаете, что придется ночевать? – Деллинсгаузен закурил вторую папиросу.

– Конечно! Засветло не успеем вернуться. Полагаю, что по дороге туда никаких происшествий не будет. Если кто-то что-то задумал, то просто не успеет среагировать, а вот на обратной… Поэтому, Вячеслав Иванович, – Николай повернулся к Волкову, – вы не поедете.

– Как не поеду? – возмутился Волков.

– Полковник при двадцати казаках только внимание привлечет. Вы нас встречать будете, выведете на дорогу оренбургскую сотню, городовых казаков возьмите, патрули на улицах можно усилить, возьмите чехов или горных стрелков.

– Николай, а вы не перебарщиваете с безопасностью? – спросил Деллинсгаузен с сомнением в голосе.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – усмехнулся Николай.

– Я поеду с вами, – Деллинсгаузен отшвырнул папиросу.

– Не возражаю, только полушубок без погон наденьте и папаху казачью, чтобы не выделяться.

– Видимо, государыня возьмет с собой Катерину Петровну, – заметил Волков, – вряд ли она лишит ее возможности повидаться с семьей.

Николай кивнул, соглашаясь.

– Все, господа, главное сейчас – никому ни слова, все завтра! А теперь спать! – сказал он и полез в вагон.