XIX

Выехали, как и хотел Николай, еще затемно. Казаки, проинструктированные Волковым, действовали быстро и тихо. У нового вокзала реквизировали розвальни с некоторым подобием спинки, выстлали их свежим сеном и набросали сверху тулупов.

Когда Маша в шубке и платке в сопровождении Кати спустилась на перрон, она с удивлением уставилась на розвальни.

– Что это? – поинтересовалась она.

– Розвальни, – ответил Николай.

– Мы на этом поедем?

– Да, на этом, – зло сказал Николай и тихо добавил: – Хватит умничать!

Он посмотрел на ботинки девушек и в растерянности развел руками.

– Замерзнут, – констатировал стоявший рядом Волков, и обратился к уряднику: – Найти валенки, размером побольше.

Валенки нашлись, и Николай, взяв Машу под мышки, просто поставил ее в валенки, прямо вместе с ботинками. Катюха в свои валенки залезла сама. Николай и Волков уложили девушек в розвальни и укрыли сверху несколькими тулупами. Волков набросил тулуп на плечи Николаю.

– Парка тут не поможет, – пояснил он, – замерзнешь.

Мороз действительно был крепок.

«Градусов двадцать, не меньше, – подумал Николай, легонько хлопая лошадь вожжами, – хорошо, что ветра нет».

Светать начало, когда отряд миновал Верх-Исетский заводской поселок. Через полверсты проехали железную дорогу Екатеринбург – Пермь – главный ход Транссиба и по обеим сторонам дороги пошел лес. Ветра почти не было, сыпал небольшой снежок, покрывая белой паутиной тулупы и полушубки казаков. Николай мысленно поблагодарил Волкова за то, что старшим над казаками он назначил урядника Курганова. Старый казак боготворил молодую государыню и все распоряжения Николая – ближнего к царице человека – воспринимал с пониманием, донося его мысли до казаков.

Лошадь Николай не гнал – все-таки путь до Коптяков неблизкий. Отпустив поводья, он дал возможность животному выбрать более подходящий ритм, и сейчас лошадка трусила потихоньку, не быстро, но и не медленно. По мягкому снегу сани шли ходко, немного колыхаясь на неровностях. Заснеженный лес, хорошо знакомый Николаю, стоял вдоль дороги стеной. Прежде он никаких особых эмоций у него не вызывал, но сейчас заметенные снегом исполины вызывали у него тревогу. Впрочем, сегодня он не ждал никаких осложнений на этой дороге, а вот завтра…

«Я, наверное, действительно параноик, – подумал Николай, – впрочем, если бы все они, тот же Волков и Деллинсгаузен, знали хоть треть того, что знаю я о покушениях на первых лиц государств, то сошли бы с ума. Сегодня просто никто не успеет среагировать, а вот завтра, узнав, куда уехала государыня, а узнать можно – люди есть люди, посадить в кустах человека с винтовкой вполне возможно. И не убить тут главное, а пугануть, так, чтобы жизнь медом не казалась».

Мысли роились, мешая друг другу, дорога убаюкивала, и Николай начал клевать носом. Однако тут ему в голову пришла мысль об англичанах и как-то сразу взбодрила. Действительно, позавчера в штабе фронта были Уорд и Камерон, а вчера их не было. Но какой-то человек в английской форме точно был, правда, вроде бы без знаков различия. Николай махнул рукой Деллинсгаузену.

– Что случилось, Николай? – спросил тот, подъехав.

– Николай Александрович, вы не знаете, что за англичанин был вчера в доме Ипатьева и окружном суде?

– Знаю, Вильтон, газетчик английский.

Николай задумался. Про английского журналиста Роберта Вильтона он читал в той, другой своей жизни. Англичанин работал на русском фронте в германскую, безвылазно сидел в Сибири и в Гражданскую войну. Активно участвовал во всех расследованиях по царскому делу. Особенно близко сошелся со следователем Соколовым. Человек смелый и решительный. За личную храбрость был награжден Георгиевским крестом 4-й степени. Написал две книги: «Агония России» и «Последние дни Романовых».

«Надо бы попробовать с его помощью подкинуть англичанам какую-нибудь дезу, а то к Уорду и Камерону мне подойти трудно. Господа офицеры, хоть и вполне вежливы, но дистанцию с бывшим унтером держат. Просто так не поболтаешь. А Вильтон, как и всякий журналист, вполне демократичен, общается со всеми. Надо будет обмозговать это дело с Познанским».

Николай вздохнул, набирая в легкие кристально чистого морозного воздуха, и оглянулся посмотреть, что там делается в санях. Это оказалось непросто, пришлось вывернуться, чтобы заглянуть под тулупы. Все было так, как он и предполагал, – пригревшись, девушки заснули.

До Коптяков добрались еще до полудня. Деревня жила своей размеренной жизнью. Бабы о чем-то судачили у колодца, где-то позванивала пила, должно быть пилили дрова, детишки с визгом и хохотом катались на санках с ледянки. Когда в этот замкнутый мирок влетели розвальни в окружении двух десятков вооруженных всадников, деревенские поначалу опешили. Ожили они только когда, проезжая мимо колодца, Николай весело крикнул:

– Здорово, бабоньки!

– Мать честная! – ахнула одна из баб. – Мезенцев! Кольша!

Бабы бросились врассыпную, а дети, наоборот, побросав свои игры, побежали вслед за конными.

Петр Иванович Мезенцев чистил снег перед воротами – за пару последних дней намело, не выйти и не выехать. Большой деревянной лопатой он сгребал снег в сторону. Верховых увидел сразу и подумал: «Кого еще нелегкая принесла?» Меж тем конные, в которых старый солдат сразу опознал казаков и удивился красным лампасам, погонам и башлыкам: «Сибирцы? Откель они здесь?» – подъехали к его дому, убедив, что нелегкая принесла их именно к нему. В соскочившем с коня первом всаднике, несмотря на отсутствие на полушубке погон, старый солдат безошибочно определил офицера и, по въевшейся в кровь привычке, встал смирно.

– Мезенцев? Петр Иванович? – поинтересовался офицер.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – рявкнул Мезенцев.

Офицер улыбнулся и посмотрел на застывших рядом с отцом с открытыми ртами двух укутанных как колобки девчонок.

– А я подполковник Деллинсгаузен Николай Александрович, начальник охраны Ее Императорского Величества. Рад познакомиться с отцом Николая, – Деллинсгаузен, скинув с руки варежку, протянул Петру Ивановичу руку.

Сказать, что Петр Иванович ничего не понял, значит, ничего не сказать. Он НИЧЕГО не понял, хлопал глазами и совсем машинально, в свою очередь избавившись от варежки, пожал протянутую руку. В ушах его шумело, кровь прилила к лицу, во рту пересохло – впервые в жизни он пожал руку офицеру!

– Здорово, батя! – рядом с подполковником, соскочив с розвальней, остановился крепкий парень в заграничной куртке и казачьей папахе, весь увешанный оружием. Петр Иванович напрягся. Сын? Сын! Сын!

– Сынок, – прошептал он и хотел было обнять сына, но его опередили.

– Кольша! – хором заорали обе девчонки и с визгом бросились брату на шею. Николай, смеясь, подхватил их и прижал к себе.

Внимание Петра Ивановича тем временем переключилось на красивую молодую барышню, нарисовавшуюся перед ним. Отороченное мехом приталенное полупальто, шерстяная юбка, выглядывавшие из-под нее модные дорогие ботинки, перчатки на руках – судя по всему, барышня была из благородных. Самым простым и неожиданным в ее облике был крестьянский платок на голове. Улыбаясь, довольная произведенным эффектом, девушка весело стреляла в него своими карими глазами. Такими знакомыми, такими родными, у его Пелагеи такие же! И ямочки на щеках! Петр Иванович почувствовал, что глаза начинают вылезать из орбит:

– Катюха? – просипел он.

– Не Катюха, а Катерина Петровна, – засмеялась другая девушка, тоже в крестьянском платке, но в меховой шубке. Ее щеки раскраснелись от морозца, а синие глаза лучились веселыми искорками. Не узнать эти синие глаза Петр Иванович никак не мог, запали они в его душу. Ничего уже не говоря, он потянул с головы малахай.

– Ну, все, батя, – смеялся Николай, – отмерзни уже, пойдем в дом.

Маша мазнула взглядом по лицам спешившихся казаков и начавших собираться у дома Мезенцевых мужиков и баб. Зацепившись за знакомое лицо, она помахала рукой и крикнула:

– Здравствуйте, тетка Павла!

Павла Дубинина несколько секунд смотрела на нее, открыв рот, а потом с возгласом: «Мать честная, царица!» повалилась на колени. Под насмешливыми взглядами казаков мужики потащили с голов шапки.

– Видали, царица! К Мезенцевым!

– Чо деется! А Катюху видали?

– Каку Катюху?

– Каку, каку! Таку! Нашу Катюху! Мезенцеву! Баскуща така, прям барыня! Фасонится прям рядом с царицей-то!

– Да ты чо?

– Через плечо!

– Гляньте, бабы, вона Швейкин бегит!

– Ага, как заполошенный! Тоже к Мезенцевым!

– А чо?

– Так староста же!

Поначалу Пелагея Кузьминична ничего не поняла, даже внимания не обратила за шум за окном. Тем более, в него ничего было не видать – замерзло. Время приближалось обеденное, и она вместе со старшими дочерьми, Аннушкой и Настей, накрывала на стол. В семье Мезенцевых придерживались заведенного когда-то Пелагеей порядка – есть три раза в день. Зимой, когда день короткий, Пелагея старалась, чтобы главным был обед, а летом – ужин. В горнице вкусно пахло свежеиспеченным хлебом и жареной рыбой. И дело не в том, что день был постный. Мясо коптяковцы ели не часто, хотя скотина и птица были в каждом дворе, а вот рыба, рыба была всегда. Озеро кормило и летом, и зимой. Рыбу варили, жарили, коптили, солили, везли в город на продажу. Рыба была основой благосостояния деревни.

Бухнула дверь в сени, и вот уже в горницу с визгом влетели младшие сестры, засыпанные снегом.

– Мама! Мама!

– А разуться! – рявкнула Пелагея Кузьминична и обмерла.

Следом за девчонками в горницу шагнул мужик в казачьей папахе, которую, впрочем, он тут же снял и перекрестился. У Пелагеи перехватило дыхание и ослабели ноги.

– Сынок! Сынок!

Николай в два прыжка пересек горницу и подхватил мать, сразу уткнувшуюся ему в грудь.

– Сынок!

– Ну что вы, мама? Ну что? – Николай обнял мать и прижал ее к груди. – Что вы плачете? Я живой, здоровый! И двух месяцев-то не прошло, как расстались.

– Тебе месяцы, а мне годы! Извелась вся!

В горнице тем временем стало людно и шумно. Сначала куча-мала образовалась вокруг Катюхи, которую с восторгом обнимали и целовали сестры. Потом наблюдавшая эту картину Маша надула губы и спросила: «А я?», и куча-мала образовалась уже вокруг нее.

Катюха поклонилась матери в ноги, поцеловала ей руку.

– Здравствуйте, мама!

– Здравствуй! – Мать пристально оглядела дочь.

В темно-сером, расклешенном книзу приталенном шерстяном платье с глухим кружевным воротничком и кружевными манжетами, с толстой косой, перекинутой на грудь, она была чудо как хороша. Для пущей важности Катюха приколола фрейлинский шифр, уже не английской булавкой, а брошкой в виде литой серебряной буквы «М» на банте из Андреевской ленты.

Пелагея Кузьминична не могла не оценить наряд дочери – скромно, строго и со вкусом. Видя, как перестала хмуриться мать, Катюха мысленно вздохнула с облегчением. Но беда пришла, откуда не ждали.

– Это чо? – Пелагея Кузьминична уставилась на ноги дочери.

– А чо? – переспросила та, проследив за ее взглядом и уставившись на свои модные ботинки с гамашами.

– Ты зачем подол обрезала, шалава? Так шлюхи городские ходят! – вызверилась Пелагея Кузьминична и тут же осеклась.

Рядом с дочерью встала другая девушка в юбке точно такой же длины – до середины голени.

– Вы не правы, Пелагея Кузьминична, это последняя парижская мода. В Европе сейчас все так носят, а говорят, будут носить еще короче – почти до колен, – добавила Маша, улыбаясь.

– Господи, – ахнула Пелагея, – срам один, да и только!

– А мне нравится, – заявил Николай.

– Еще бы тебе не нравилось! Ясное дело, вам, мужикам, только на девичьи ножки пялиться! – Пелагея Кузьминична повернулась к Маше. – Ну, здравствуй, царица-красавица! Еще краше стала!

Она хотела было поклониться в ноги, но Маша перехватила ее, расцеловала в обе щеки и крепко обняла. Прижалась.

– Ну чо ты, чо? – Пелагея Кузьминична ласково гладила ей спину.

– Пелагея Кузьминична, возьмите эту икону, – Маша протянула ей икону Федоровской Божьей матери.

– Да у меня свои есть, – указала та на красный угол.

– Возьмите, пожалуйста, – прошептала Маша, – это мамина икона, любимая. Я хочу, чтобы она была у вас.

– Господи, девонька, да как же так? – Но увидев слезы в Машиных глазах, не споря, взяла икону и поставила ее рядом с остальными.

Опять что-то грохнуло в сенях, и в горницу, кланяясь, влез Швейкин.

– А ты куда, черт кудлатой? – крикнула ему Пелагея.

– Так я это, – Швейкин мял в руках шапку, – староста я!

– Очень хорошо! – воскликнула Маша. – Там на улице урядник Курганов. Распределите с ним людей на постой, а к себе возьмите господина подполковника.

Деллинсгаузен хотел было выйти вслед за Швейкиным, но Маша остановила его.

– Вы куда, Николай Александрович? Отобедайте с нами.

Пелагея Кузьминична, ахнув, бросилась к печи. Девушки начали доставать с полок дополнительную посуду. Настя, увидев подмигивавшего ей отца, маявшегося у дверей, полезла в подпол и явила миру четверть прозрачного как слеза самогона. Маша велела позвать урядника Курганова. Когда тот понял, что его приглашают сесть за один стол с императрицей, он покраснел до пота. Пристроился на лавке с краешка и немного отошел, только тяпнув кедровочки. Впрочем, тяпнули все, кто понемногу, а кто и поболее. Маша тихо прошептала Николаю: «Много не пей!» Он удивился, но пить не стал. Под самогонку хорошо пошли пирожки с капустой, картошечка, рыбка жареная и соленая, а заели все это груздянкой – супом из соленых груздей с перловкой.

– Вот ведь, – заметил Деллинсгаузен, – простая пища, а как вкусно-то!

– Я больше не могу, – простонала Маша.

Но это было еще не все. Спустя какое-то время на столе появился самовар, колотый сахар и печеные крендельки. К концу чаепития уже совсем стемнело и народ начал потихоньку расходиться. Первыми ушли урядник и Деллинсгаузен, который понимал, что императрица приехала в Коптяки не просто пообедать. Что-то ей было нужно, и, судя по всему, от матери Николая.

Девчонок отправили ночевать в баню, где уже давно топилась печка. В доме остались Петр, Пелагея, Катюха, Николай и Маша.

– Вам в горнице стелить? – тихо спросила Пелагея Кузьминична у дочери.

Та только плечами пожала, косясь на молча сидевшую за столом Машу. Когда, кряхтя, собрался уходить отец, Маша вышла из оцепенения и сказала:

– Подождите, Петр Иванович!

Она вышла из-за стола, взяла растерянного Николая за руку, поставив рядом с собой, а потом потянула вниз. Когда оба они встали на колени перед обалдевшими родителями, Маша сказала:

– Петр Иванович, Пелагея Кузьминична, простите нас! Мы с Колей обвенчались. Тайно.

– Ох! – только и могла воскликнуть Пелагея Кузьминична. Сердце ее сжалось, стало трудно дышать. Она без сил опустилась на лавку.

– Что же ты наделала, девонька? Ведь не пара он тебе, не ровня! Ты – царская дочь, царица, а он?

– Он дворянин и граф!

– Как это? – растерялась Пелагея Кузьминична.

– Я даровала дворянство Коле и Кате, а кроме того – графские титулы. Теперь они граф и графиня Мезенцевы-Исетские.

– Да что толку, милая, если крестьянское происхождение у них на лбу написано!

– Мы не о том говорим, – замотала головой Маша, – не о том. Все это не имеет никакого значения для меня, а значит, не будет иметь и для других. Я люблю Колю, так люблю, что без него не могу дышать. Я никогда от него не откажусь! Я от трона могу отказаться, а от Коли нет! Он мой, а я его! Его мне Господь послал, а меня отдал ему! Так архиепископ сказал! Но жить в блуде я не могу!

– Архиепископ? О, Господи, – вздохнула Пелагея Кузьминична, глядя в затянутые слезами синие глаза внезапно образовавшейся невестки. – Что же теперь делать-то?

– Понять и простить, – сказал Николай.

– Благословите нас! Пожалуйста! Ближе вас для меня сейчас никого нет!

Все поняла Пелагея Кузьминична, все поняла. И зачем царица приехала, и зачем подарила ей материнскую икону. Ни слова не говоря, взяла она образ Федоровской Божьей Матери и благословила сына и невестку.

– Спасибо, – Маша со слезами целовала руки свекрови.

Пелагея Кузьминична, тяжело вздыхая, постелила «молодым» постель. Она понимала, как для Маши важна эта ночь – первая ночь с мужем под крышей его дома. Когда они с Машей, наконец, остались одни, Николай спросил:

– Ты чего задумала, Машка? Думаешь, я не знаю, чьей покровительницей является Федоровская Богоматерь?

– Дома Романовых.

– Ага, а еще невест, молодых мам, беременных и так далее!

– Коля! Если Господь так решит и дарует нам сегодня дитя, то так тому и быть. Посчитает, что рано, значит, будем ждать. Ну что ты смотришь? Обними же меня, граф, ёшкин кот!

Пелагея Кузьминична так и не смогла уснуть. Проворочавшись на лавке в бане до утра, она пошла в дом. Было еще темно, свет в горнице давала только лампадка в красном углу. С противоположной стороны за занавеской было тихо. Постояв пару минут, Пелагея Кузьминична не выдержала и осторожно заглянула за нее.

Одеяло сползло на пол, открыв обнаженные тела. Николай спал на спине, одной рукой прижимая к себе жену. Машина голова покоилась у него на груди, руки обнимали любимого, даже ногу она на него закинула, как бы показывая этим – мой, никому не отдам. Тусклого света лампады, проникавшего за занавеску, хватило, чтобы увидеть, что Маша улыбается во сне. Взгляд Пелагеи Кузьминичны скользнул по мускулистой груди сына и придирчиво – по тугой высокой груди и крутым бедрам невестки.

– Да, хороша, ничего не скажешь! Господи, ну почему она не деревенская девка? Ну, городская бы была, на худой конец! Тоже беды бы не было! Но царская дочь? Но царица? Самодержица Всероссийская, яти ее мать! Как жить-то теперь? Им-то молодым горе по колено, вона – лыбятся оба!

Злясь то ли на сына (не мог себе попроще жену найти, кобель?), то ли на царственную невестку (вода желтая ей в голову ударила, за мужика пошла!), то ли на саму себя (ну нравилась ей Маша, нравилась, и ничего она не могла с собой сделать!), Пелагея Кузьминична отошла к печи и нарочно громыхнула кастрюлями.

– Мама? – голос сына спросонок был сиплым.

– Мама, мама, – буркнула Пелагея, – вставать пора, светат уже!

– Доброе утро, Пелагея Кузьминична! – потягиваясь, промурлыкала Маша.

– Кому доброе, а кому… Ты вот что, невестушка, не обессудь, если че, я могу и прихватом поперек попы твоей круглой вытянуть.

– Серьезно? А меня не били никогда! И вообще…

– Раньше надо было думать, когда за мужика шла!

– Она шутит, – услышала Пелагея шепот сына, – отродясь никого прихватом не лупила. Разве что вожжами! И мне, и Катюхе, да, бывало, доставалось!

Из-за занавески появилось Машино лицо с синими, лучившимися счастьем глазами.

– Если будет за что, то бейте, Пелагея Кузьминична, – серьезно сказала она.

Завтракали оставшимися со вчерашнего пирожками, разогретыми в печи, и молоком. Деллинсгаузен с удивлением осматривал горницу.

– Вчера как-то не обратил внимания, да и темно было, а сейчас… Кто же это так все разукрасил?

– Это Аннушка, – кивнула Катюха на покрасневшую сестру.

– Я ей обещала, что она будет учиться в Академии художеств, – важно заявила Маша.

– Вот как, – подполковник задумался, – а вам сколько лет, мадемуазель?

– Пятнадцать, – вновь ответила за совершенно стушевавшуюся сестру Катюха.

– Вы грамотная?

– Да, два года училась, – вступила в разговор Пелагея Кузьминична.

– Беда, – вздохнул Деллинсгаузен, – значит, у вас за плечами один класс церковно-приходской школы! Этого недостаточно, хорошо бы хоть четыре класса гимназии.

– Что же делать? – растерянно спросила Маша.

– Мария Николаевна, а Клементьев Алексей Николаевич вам известен?

– Учитель рисования в Кадетском корпусе?

– В общем, да, – улыбнулся Деллинсгаузен, – но кроме того, он известный художник, ученик Ильи Репина, член правления общества художников и любителей изящных искусств Степного края и руководитель художественных курсов при нем.

– Вы полагаете, что он может…

– Конечно, может, – Деллинсгаузен всем своим видом демонстрировал крайнее удивление, – конечно, может. Может и на курсы принять мадемуазель Анну, и персонально с ней заниматься. А преподаватели Кадетского корпуса могли бы готовить ее по общеобразовательным дисциплинам. Если вы попросите генерала Нарбута, конечно.

– Я попрошу, – Маша сжала губы.

– Тогда мадемуазель Анну надо забирать в Омск.

– Мама дорогая! – охнула Аннушка, которая дальше Екатеринбурга отродясь никуда не ездила.

– Пожалуй, – согласилась Маша и обратилась к Анне: – Собирайся!

– Что же это, – воскликнула Пелагея Кузьминична, – вторую дочку у меня забираешь, царица?

– Пелагея Кузьминична, готовьтесь к тому, что я всех заберу. Крестьянского будущего у ваших дочерей не будет!

– Может, на обратном пути? – попытался отсрочить неизбежное Николай.

– Каким образом? А если мы через Челябинск поедем? – возразила Маша.

Началась суета, в которой в основном участвовали Пелагея Кузьминична и Катюха. Аннушка сидела в углу и ревела. Наконец, Маша не выдержала и хлопнула рукой по столу.

– А ну-ка, хватит! Вы что суетитесь? Катюха, соберите ее сейчас в дорогу до поезда добраться, а там ты ее переоденешь. У тебя тряпок больше, чем у меня! Найдете, что ей надеть до Омска, а там отведешь ее к Шаниной, там ее упакуют! А ты что ревешь? – повернулась она к Анне. – Ехать не хочешь?

– Хочу-у-у!

– Тогда в чем дело?

– Страшно-о-о!

– Чего страшного-то? С тобой Катюха будет, и Коля тебя в обиду не даст! Хватит реветь!

Аннушка, сообразив, что она действительно будет не одна, а с сестрой и братом, успокоилась и стала деятельно участвовать в сборах.

– Рисунки свои возьми, – посоветовал Николай.

Прощание было коротким. Пелагея Кузьминична посмотрела в глаза невестке и тихо сказала:

– Ты береги его, доченька, без тебя он пропадет!

Маша, не сводя со свекрови заполненных слезами глаз, обняла маленькую женщину и прошептала ей на ухо: «Буду беречь, мама!»

Вопреки ожиданиям Николая, обратно добрались спокойно. Где-то на уровне свертки к Ганиной яме их маленький конвой встретил Волков с полусотней оренбургских казаков. По мере продвижения к городу отряд увеличивался – по десятку казаков присоединялось на каждой версте.

Перед переездом через горнозаводскую железную дорогу Маша попросила Николая остановиться.

– Покажи! – попросила она.

Подойдя к гати, Николай руками стал сдвигать в сторону снег, пока не показались бревна, действительно свежие, еще не потемневшие от времени. Маша встала на колени.

– Отойди, пожалуйста, – она с мольбой посмотрела на Николая, – дай мне побыть одной… с ними… Я быстро, всего пару минут.

Николай отошел, сняв папаху.

– Что это она? – увидев его перекошенное лицо, спросил соскочивший с коня Волков.

– Здесь они все, – глухо, срывающимся голосом ответил Николай, – здесь, под этой гатью.

– Ох, ты ж! – Волков сорвал с головы папаху. – Вот оно как!

Казаки спешились и обнажили головы. Многие начали читать молитву. Катюха и Аня заплакали.

Маша, сбросив варежки, голыми руками гладила доски. Голова ее мелко подрагивала.

– Николай Петрович, – Деллинсгаузен вплотную подошел к Николаю, – ты это… ты забирай ее.

Николай подошел к Маше, поднял ее с колен и повел к розвальням. Маша не сопротивлялась. Стоявший у саней урядник Курганов с чувством сказал:

– Матушка, ты только скажи, мы в момент бревна эти разметаем!

– Там промерзло все на сажень, – вздохнул Николай, – так просто не получится.

Маша внезапно остановилась, обвела всех взглядом.

– Господа казаки! – громко сказала она. – Здесь под этой гатью покоятся жестоко убиенные государь-император Николай Александрович, вся его семья и их слуги. Идет следствие по делу о цареубийстве. Поэтому вскрытие этого захоронения должно проходить с выполнением всех правил, в строгом соответствии с судебной процедурой, дабы ни один из преступников не смог избежать наказания.

– Не допустим того! – гневно произнес Курганов. – Ты только укажи, матушка-государыня, кто! Мы их из-под земли достанем!

В словах и выражении лица урядника было столько ненависти, что Николаю даже стало немного жаль негодяев. Попади в руки к Курганову тот же Юровский, он не то что расстрелом, колом в зад не отделается!

До царского поезда добрались после полудня, и весь вечер Маша провела в Ново-Тихвинской обители у игуменьи Магдалины. Николай тоже был там, в специальном помещении для посетителей – мужчин на территорию монастыря не пускали. Он удивился, когда за ним пришла монахиня и куда-то повела. Темнота мешала ему разобраться в хитросплетении монастырских построек. Впрочем, вскоре все стало ясно – он оказался в келье игуменьи.

– Что оглядываешься? – строго спросила игуменья. – Государыни здесь нет, молится она. Останется в монастыре, утром заберешь ее.

– Зачем останется? – удивился Николай.

– Затем, – жестко отрезала игуменья, – грехи будет замаливать. Греха на ней много, и не без твоих забот. Чего зыркаешь? Правда глаза колет? Да ты хоть понимаешь, какой клад тебе достался? И не потому клад, что царская дочь, а совсем по-другому!

– Понимаю, как раз это-то я понимаю, не дурак!

– Ну-ну, – вздохнула игуменья, пристально рассматривая Николая, – хорошо, что понимаешь. Ты береги ее, любит она тебя, ой как любит! Вам ведь друг за друга держаться крепко надо – порознь пропадете! Ладно, ступай!

Утром Николай забрал из монастыря спокойную и умиротворенную Машу. Она улыбнулась ему и тихонько незаметно для других погладила плечо. У вагона, увидев группу офицеров и генералов во главе с Флугом, она милостиво допустила всех к руке, опять улыбнулась и сказала:

– На фронт!