XX

Катюха ревела в голос, размазывая по щекам сопли. Хлопотавшие вокруг нее сестра Анна и Маруся Волкова ничего не могли с этим поделать – Катюха не хотела успокаиваться.

Маша оценила взглядом наряд Ани Мезенцевой, которую не видела со вчерашнего дня, и решила: «Неплохо!» Потом присела напротив плачущей фрейлины.

– Что случилось, Катенька? Тебя кто-то обидел?

– Не-е-е-т! – промычала Катюха.

– Тогда в чем дело? – Маша вопросительно посмотрела на Марусю.

Девушка недоуменно пожала плечами.

– Сама не знаю, болтали втроем, Анечкины рисунки смотрели, а потом Катя как начнет реветь.

Маша требовательно затрясла Катюхины коленки.

– Хватит реветь, скажи в чем дело?

– А-а-ндр-е-й А-а-ндре-е-вич, – провыла Катюха.

– Что, Андрей Андреевич? – удивилась Маша.

– Где он счас? Чо с ним? Вернется ли чо?

– Тю, дура! – фыркнула Маша и тут же прикрыла рот рукой. За это «тю», заимствованное из лексикона Николая, ей уже не раз попадало и от Теглевой, и от Софьи Карловны.

– Почему он должен не вернуться? Он мужчина, офицер! Обязательно он вернется, слышишь, хватит реветь!

Катюха, растирая кулачками глаза, благодарно посмотрела на Машу.

– Вернется?

– Я обещаю! – уверенно заявила Маша, хотя сама такой уверенности не испытывала.

«Где он сейчас? Доехал или еще в пути? – подумала она. – Сколько опасностей его подстерегают? Права я была, отправляя его в Крым?»

Катюха наконец-то успокоилась, и в сопровождении младшей сестры пошла умываться а ее выплаканная уже тревога перекинулась на Машу.

Однако тревожилась она напрасно. Дело в том, что Андрею Шереметьевскому несказанно везло всю его казавшуюся сверхсложной поездку. Шутка ли, из Омска в Крым. Это и в той, мирной жизни занимало немало времени, что уж говорить о нынешних временах. Но повезло!

Для начала, следуя совету Николая, он запасся сопроводительными бумагами, которые его друг детства почему-то называл «ксивами». Первую он взял у военного министра Иванова-Ринова, второй его облагодетельствовал генерал Гайда, а третью ксиву ему без разговоров выдал атаман Дутов. Уже вечером 6 ноября, садясь в следовавший до Уфы военный эшелон, Андрей сумел оценить справедливость произнесенной Николаем поговорки: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек». Несмотря на то, что поезд шел вдвое медленнее, чем в мирное время, он был в Уфе через четыре дня. До Оренбурга пришлось добираться на перекладных с оказиями трое суток, а дальше уже сработала ксива, подписанная атаманом Дутовым. До Уральска Андрея доставили «с ветерком» за полтора дня. В Уральске внимательно изучили все его сопроводительные бумаги, но, судя по всему, теория Николая тут не сработала. Сработало то, что вести об омских событиях уже добрались до Уральска (телеграф-то изобрели не сегодня), а монархические настроения среди уральских казаков были традиционно сильными. Словом, спустя всего-то две недели после выезда из Омска Андрей был в Гурьеве. Он очень боялся застрять в этом городишке – встреченный им по дороге Гришин-Алмазов, уже возвращавшийся назад в Омск, рассказал, что на Каспии уже начался сезон штормов и судоходство между Гурьевым и Порт-Петровском практически прекратилось.

– Находятся, конечно, отдельные смельчаки, – заметил Гришин, – но тут как повезет.

Повезло. В Гурьеве Андрей не провел и дня – в Порт-Петровск уходила какая-то старая калоша. Он не стал выяснять, с какой целью пароходик идет к кавказскому берегу, а просто сунул капитану пару золотых империалов и был допущен на борт.

– В шторм не попадем? – поинтересовался он.

Капитан, мужчина за пятьдесят, с лицом сморщенным, как печеное яблоко, но украшенным пышными, почти «запорожскими» усами, посмотрел куда-то вверх и односложно ответил: «Нет!»

Объяснять причины такого своего мнения он не стал, а Андрей не стал расспрашивать. Впрочем, капитан оказался прав – до Порт-Петровска добрались без приключений. Понимая, что по темпам передвижения он бьет все рекорды, Андрей решил немного расслабиться, а главным образом привести себя в порядок. После двух недель в дороге ему казалось, что он покрылся коростой. Желание помыться стало нестерпимым. Осуществить его он смог в единственной в Порт-Петровске приличной гостинице «Гуниб», находившейся, разумеется, на главной улице города – улице Барятинского. Золотые монеты и здесь обеспечили ему все – и горячую ванну, и неплохой ужин, и мягкую постель. Пробуждение, правда, оказалось не слишком оптимистическим. За завтраком поручик узнал две вещи: во-первых, что город теперь называется Шамиль-Кала, а, во-вторых, что в город вступают турецкие войска.

Встреча с турками совершенно не входила в его планы и, судя по сутолоке, царившей на вокзале, не только у него. Матерясь, пуская в ход кулаки, а порой и угрожая наганом, Андрею удалось проникнуть в поезд, уходивший во Владикавказ.

Дорога до Владикавказа в битком набитом людьми и насквозь прокуренном вагоне третьего класса стала сущим адом. Поезд несколько раз останавливали, пытаясь проверять документы, отряды Горской республики, впрочем, безрезультатно – в переполненные людьми вагоны невозможно было войти. Как-то совершенно незаметно, ночью, состав миновал станицу Грозненскую, занятую красными. Тут-то Андрей сообразил, что и во Владикавказе, вероятно, красные.

«Другого выхода все равно нет, – подумал он, – будем решать проблемы по мере их поступления».

Владикавказ действительно был занят небольшими отрядами красных и поддерживавшими их ингушскими войсками. На вокзале Андрей увидел плакат, из которого узнал об объявлении мобилизации всех мужчин до 40 лет.

«Ну что же, пойдем в Красную армию, послужим товарищу Федько, – Андрей зябко передернул плечами, – сдадимся при первой же возможности. Главное, быстро прикрепить погоны (они у него были спрятаны в сапогах, зашиты в голенищах) и кричать по-французски, непременно по-французски!»

Андрея не смутило то, что французский он знал в пределах гимназического курса, то есть весьма слабо, однако полагал, что сойдет и так. Случай представился весьма скоро, так как Добровольческая армия теснила 11-ю армию красных, не давая ей зацепиться на промежуточных рубежах. Буквально через пару дней рота, в которую определили Андрея, попав под огонь артиллерии добровольцев, стала поспешно отходить. Шрапнели рвались близко и прикинуться убитым или раненым, которых никто не подбирал, было нетрудно. Дождавшись, когда красная цепь отойдет подальше, он отполз в сторону и затаился в небольшой канавке.

«Дождусь темноты, – решил Андрей, – а там и наши подойдут».

До темноты, впрочем, было еще далеко и лежать пришлось долго. Андрей сам не заметил, как заснул. Что ему снилось? Да Катя, конечно! Она шла ему навстречу, почему-то в сарафане, но с фрейлинским шифром на плече, шла и махала рукой. Из состояния сладкой нирваны его вывел довольно сильный удар в бок и грубый возглас:

– Вставай, храпун!

Андрей сел, тупо спросонок глядя на стоявших перед ним людей – один в черкеске с газырями и мохнатой кавказской папахе, но без шашки, а с обычной пехотной винтовкой в руках. Другой – тоже с винтовкой, но в шинели и фуражке. Сапоги у него были… Мама не горюй! Они не просили каши, они ее хлебали – подошва сапога на правой ноге была прикручена проволокой.

– Вставай, краснопузый, – зло сказал тот, что в черкеске, – пошли в контрразведку!

– Зачем в контрразведку? – ответил Андрей, зевая (он еще до конца не проснулся и не подумал о том, что так ведь и шлепнуть могут). – Мне в контрразведку не надо. Вы бы, чем лаяться, водки налили, что ли, околел совсем!

– Нет, мне это нравится! – воскликнул тот, что в шинели. – Каков наглец! Мало того, что заснул на поле боя, так еще и водки ему!

Голос говорившего, судя по портупее – офицера, показался Андрею знакомым. Он поднялся, стараясь в наступавших сумерках разглядеть его. Круглое лицо, усики, темные брови, но главное – чуть оттопыренные уши, которые являлись в свое время объектом беззлобных шуток в 126-м запасном полку.

– Вася! Богаевский!

Офицер обалдело уставился на Андрея.

– Поручик Шереметьевский? Андрей!

Они обнялись. Но затем Богаевскому показалось, что что-то не так.

– Ты у красных? – сдержанно поинтересовался он.

– Ага, – хмыкнул Андрей, – временно, погостил пару дней и хватит. Или ты думаешь, что я из Сибири пробирался специально под знамена товарища Федько?

– Это хорошо, – в голосе Богаевского послышалось облегчение, – но, понимаешь, я просто обязан доставить тебя в контрразведку.

– Ты лучше доставь меня сразу к самому большому начальству. Кто у вас тут командует?

– Полковник Слащев.

– Вот к нему и веди!

– Андрей, но я не могу так сразу, через голову! Тем более, есть приказ – всех перебежчиков доставлять в контрразведку для проверки!

– Времени у меня мало! А вопрос важный, могу сказать только командиру.

– Ты о чем? – удивился Богаевский.

Андрей внимательно и строго посмотрел ему в глаза.

– Слово и дело Государево за мной! – произнес он.

Богаевский побледнел. Такая формулировка давно вышла из употребления, но значение ее знал каждый.

– Идем, – решительно воскликнул он.

Командир 1-й отдельной Кубанской пластунской бригады полковник Слащев занимал небольшую хату-мазанку на окраине изрядно потрепанной артобстрелом станицы. В бриджах с подтяжками поверх нательной рубахи, босой, он сидел в горнице и раздумывал, выпить ему самогонки, заботливо принесенной денщиком вместе с едой, или не выпить. Настроение молодого полковника было скверным. Бой был выигран, красные отошли, но именно что отошли. Они не были разбиты, а значит, завтра нужно будет начинать все сначала.

«Так мы до морковкина заговенья воевать будем! Раньше Рождества до Владикавказа не доберемся!» – зло подумал Слащев.

Вины его в том не было. То, что бригада была таковой только на бумаге, а, по сути, представляла собой от силы батальон, было общей бедой Добровольческой армии. Все ее соединения были некомплектны.

Пить одному не хотелось, но еще меньше хотелось звать адъютанта – пить с подчиненным последнее дело. За дверью внезапно зашумели. Судя по всему, кто-то домогался его, а адъютант, понятное дело, встал стеной. Началась перебранка. Среди разноголосого «бу-бу-бу!» полковник вдруг явственно услышал: «Слово и дело Государево!»

«О как! Даже Государево», – подумал он и крикнул:

– В чем дело, Лебедев? Кто там рвется?

Дверь распахнулась и адъютант виновато доложил:

– Подпоручик Богаевский привел перебежчика, утверждает, что знает его лично.

– Где он?

Шереметьевский шагнул в горницу.

– Поручик Шереметьевский! – отрапортовал он.

Полковник оглядел сухопарую фигуру поручика, видавшую виды шинель, подпоясанную солдатским ремнем, наспех прикрепленные к шинели погоны.

– Ого, – усмехнулся Слащев, – даже с вензелем императора!

– Так точно! – Андрей попытался щелкнуть каблуками, но вышло это у него плохо. – 1-й Сибирский стрелковый Его Величества полк!

– И дело у вас Государево?

– Государево!

– Тогда раздевайтесь, садитесь, будем ужинать. Федотыч, еще кружку!

Пока Андрей раздевался, денщик принес еще кружку, тарелку и все прочее, сердито ворча при этом, что накрывал он для одного полковника, а тут «ходють и ходють».

– Не ворчи, Федотыч, того, что ты натаскал, мне одному до утра не съесть, – посмеивался Слащев, довольный, что пить одному не придется.

Выпили, начали закусывать.

– Давайте без чинов, – жуя, проговорил Слащев, – я Яков Александрович.

– Андрей Андреевич!

– Тогда по второй, за знакомство!

– Не переусердствовать бы, – засомневался Шереметьевский, – мне завтра в дорогу.

Слащев с интересом посмотрел на него.

– Странный у нас разговор получается, вы крикнули «слово и дело», уверены, что завтра куда-то поедете дальше. Я между тем понятия не имею, кто вы, как оказались у красных. Документы у вас хоть какие-нибудь есть?

Андрей выложил на стол все свои бумаги. Слащев, отодвинув тарелку, занялся их изучением, временами с удивлением, а потом и с изумлением поглядывая на поручика. Он тщательно изучил все печати, сверил даты, а потом, откинувшись к стене, растерянно посмотрел на своего сотрапезника.

– Значит, это правда? И дело у вас именно что Государево, да, господин флигель-адъютант?

– Да, – спокойно ответил Андрей, – я везу письмо государыни Марии Николаевны вдовствующей императрице Марии Федоровне, в Крым.

– Неужели из самого Омска?

– Из Омска.

– У нас уже месяц разные слухи ходят. В штабе армии знают, но до нас доводят как-то не полностью. Я в этом отношении Деникина не понимаю. Нельзя на двух стульях усидеть. Или он за, или против, если за, то армию надо приводить к присяге, если нет, то я не знаю… В любом случае он ей не ровня, верно?

– Верно, – согласился Андрей с очевидным.

– Вы вот что, Андрей Андреевич, давайте еще по одной пропустим за здоровье новой государыни, а потом вы мне все расскажите, ладно. А то не отпущу! – засмеялся Слащев.

И Андрей рассказал. Слащев оставил его у себя, места в горнице было достаточно. Заснули они далеко за полночь. Утром, после быстрого завтрака – краюха хлеба с молоком – Слащев повез Андрея в штаб корпуса.

– Моих полномочий не хватит, а генерал Казанович – другое дело! – пояснил он.

Генерал-майор Борис Ильич Казанович очень внимательно выслушал Андрея, посмотрел его бумаги. Посидел несколько минут молча, подумал, переводя взгляд с Андрея на Слащева (кроме них в комнате никого не было), а потом с какой-то внутренней болью тихо спросил:

– Скажите, голубчик, Андрей Андреевич, только честно, как на духу, скажите – это серьезно? Там у вас в Сибири – это серьезно? Она не кукла, не получится пшик? Люди поверят, пойдут, а тут – пшик! Тогда все, понимаете, вообще все, конец!

– Это серьезно, – с дрожью в голосе ответил Андрей, – это очень серьезно! Поверьте мне! И дело не в том, что ей присягнули армия и семь казачьих войск, дело в том, что она твердо знает чего хочет! У нее есть цель, вот что самое главное! И она знает, как этой цели достичь! И эта ее уверенность передается другим.

– Дай Бог, дай Бог, голубчик. Мне 47 лет, и еще одного крушения надежд я не переживу! Так-то вот! А документ соответствующий я вам выдам. Поезжайте, голубчик, в Новороссийск, поезжайте, к полковнику Кутепову Александру Павловичу, он сейчас Черноморский военный губернатор, а заодно занимается подбором и отправкой офицеров гвардии в Крым для охраны августейших особ. Он монархист до мозга костей. И мой вам совет – в Екатеринодаре не задерживайтесь, а то можете застрять там надолго. Вам его не миновать, на другой поезд придется пересаживаться. А значит, будете обращаться в ВОСО, ну а они Антону Ивановичу непременно доложат. Я им напишу записочку, чтобы они вас долго не терзали. Яков Александрович, – обратился генерал к Слащеву, – вы ему человека дайте в сопровождение, офицера толкового, знающего все наши здешние ходы и выходы.

– Богаевского и дам, – ответил Слащев, – тем более, они знакомы.

– Отлично, голубчик, отлично!

Не прошло и трех часов, как Андрей и подпоручик Богаевский тронулись в путь. До Невинномысской добирались верхами, а там Вася надеялся уже на железную дорогу.

– Нам бы только до Армавира добраться, там уже проще будет.

– А в Невинномысской как? – поинтересовался Андрей.

– От Невинномысской до Армавира бронелетучка бегает, дорогу патрулирует, на ней и доедем.

– А возьмут?

– С бумагой от Казановича? Конечно! Его знаешь, как уважают, первопоходник!

На бронелетучку, доморощенный легкий бронепоезд, их действительно посадили без проблем, и спустя четыре часа они были уже в Армавире. Комендант на вокзале долго изучал бумагу, выданную Казановичем, но видимо, и он относился к генералу с уважением, потому что, не задавая лишних вопросов, посадил обоих офицеров на порожний состав, шедший в Екатеринодар.

Андрей очень надеялся проскочить Екатеринодар, но не срослось. В комендатуре на вокзале усталый капитан, изучив сопроводительную бумагу от Казановича, начал задавать вопросы. Врать Андрей не стал, сказал все как есть. После чего был доставлен к начальнику военных сообщений Добровольческой армии генерал-лейтенанту Тихменеву. Тот, вникнув в суть дела, выругался и велел подать свой автомобиль. Через десять минут оба офицера уже стаскивали с себя шинели в прихожей особняка Фотиади на Соборной улице.

В кабинете, куда их провел адъютант, за столом сидели двое – генерал-лейтенант и полный генерал. Андрей с трудом сдержал улыбку – внешне генералы были очень похожи, оба с обширными лысинами, с усами, но у одного была бородка, а у другого – нет. И еще – у безбородого на носу были очки. При этом хозяином кабинета явно был генерал-лейтенант.

– Кто из вас из Омска? – спросил он, убирая в стол бумаги, которые они изучали вдвоем.

Андрей шагнул вперед.

– Поручик 1-го Сибирского стрелкового Его Величества полка Шереметьевский! – представился он и добавил: – Флигель-адъютант Ее Императорского Величества государыни императрицы Марии Николаевны.

Оба генерала молча смотрели на Андрея, примерно как удав на мышь. Васю Богаевского попросили выйти. Прервав затянувшееся молчание, генерал без бороды сказал:

– Поручик, если это шутка, то глупая!

– Подожди, Абрам Михайлович, что ты нападаешь! Как вас зовут, молодой человек?

– Андрей Андреевич, ваше высокопревосходительство!

– Лучше Антон Иванович, – поморщился генерал, – давайте по-семейному. Мой коллега – Абрам Михайлович. Вы, наверное, уже поняли, что я Деникин, а это – генерал от кавалерии Драгомиров.

Деникин устало потер лицо рукой.

– Как я понимаю, никаких документов в подтверждение своих слов вы предъявить не можете.

– Только сопроводительные бумаги, – Андрей выложил их на стол.

Драгомиров, просматривая бумаги, бормотал: «Иванов-Ринов, Гайда, Дутов». Он поднял голову.

– Странно, и это все?

– Да, все. Собственно, я ехал не к вам, а в Крым, к вдовствующей императрице. Там, я надеюсь, будет достаточно письма, написанного рукой Марии Николаевны. Почерк своей внучки Мария Федоровна опознает.

– Да, разумеется, – согласился Деникин и посмотрел на Драгомирова, – не думаю, что это провокация, слишком сложно. Да и зачем?

– Андрей Андреевич, вы не могли бы рассказать подробно о тех событиях, свидетелем которых были, – Драгомиров кашлянул, волнуясь. – И если вы что-то знаете о судьбе государя…

Андрею ничего не оставалось, как начать рассказывать. Он подумал только, что все это ему придется в ближайшее время рассказывать еще не раз, и к этому надо быть готовым.

Он рассказывал подробно о том, что видел и в чем участвовал сам, о том, что знал со слов Марии Николаевны и Николая. Рассказав о расстреле царской семьи, он растерянно замолчал, глядя на обоих генералов. Драгомиров плакал, закрыв лицо руками. Это было страшно видеть, как плачет пятидесятилетний мужчина, боевой генерал. Деникин встал и подошел к окну, глядя в него невидящими глазами.

– Значит вот так, да? Как собаку? Да? Вот так, как собаку…

Потом они слушали молча, внешне почти не реагируя на рассказ Андрея. Только когда, рассказывая о выступлении великой княжны в театре, он повторил ее слова о предательстве, Драгомиров дернул головой, как будто ему дали пощечину.

– Господи, – вздохнул Деникин, когда Андрей закончил, – она ведь девочка еще совсем.

– Я ее хорошо помню, – Драгомиров сидел, обхватив голову руками, – очень милая, очень застенчивая, но приветливая и общительная. И самая красивая из сестер.

Он вдруг вскинулся, стукнул кулаком по столу.

– Если бы я мог переместиться туда, быть рядом, помочь, поддержать! А ты, Антон Иванович, все тянешь! Надо приводить армию к присяге, слышишь! Она законная государыня!

– Абрам Михайлович, – Деникин поморщился, – давай обсудим это потом, в спокойной обстановке.

В дверь кто-то поскребся, затем появилась голова адъютанта.

– Антон Иванович, тут генерал Романовский!

– Пусть подождет!

– Принесла нелегкая!

– Вот что, Абрам Михайлович, забирай поручика, выведи его через сад. Не хочу, чтобы Романовский его видел. Отвези его к Тихменеву, пусть посадит на первый же поезд в Новороссийск. Да, и черкани пару строк Кутепову.

Уже глубокой ночью Андрей и подпоручик Богаевский покидали Екатеринодар. Вагон третьего класса был заполнен людьми, причем довольно чистой публикой, в иное время не опускавшейся ниже второго класса. Все свободное место было занято вещами – чемоданами, баулами, какими-то тюками, картонками и прочим.

– Куда это они? – поинтересовался Андрей у Богаевского.

– В Новороссийск, а дальше – за границу. Бегут-с! Союзники открыли проливы, в Новороссийске англо-французская эскадра.

– Значит, не верят в победу белого дела?

– Нет, не верят. А ты веришь? – тихо спросил подпоручик.

– Да, верю! Теперь верю!

– Слушай, Андрей, а ты действительно флигель-адъютант?

– Действительно!

– А какая она? – Богаевский просто сгорал от любопытства.

– Кто?

– Императрица!

– Какая она? Необыкновенная и очень красивая!

Богаевский хотел спросить еще что-то, но Андрей прислонился к стенке вагона и закрыл глаза.

Полковника Кутепова на месте они не застали.

– Он уехал в порт, – пояснил молодой подтянутый капитан, вместе со своим спутником, казачьим есаулом, находившийся в приемной губернатора, – сами ждем.

Он внимательно посмотрел на погоны Шереметьевского.

– У вас вензель государя, позвольте поинтересоваться, какой полк?

– 1-й Сибирский стрелковый, – ответил Андрей.

– А вы сами, часом, не сибиряк?

– Уралец, но еду из Сибири.

– А мы вот с есаулом собираемся, – вздохнул капитан.

– Если не секрет, зачем? – поинтересовался Андрей.

– Не секрет. По просьбе вдовствующей императрицы Марии Федоровны хотим разобраться с обстоятельствами гибели царской семьи.

Шереметьевский удивленно уставился на капитана.

– А в чем же там, собственно, разбираться? Там все ясно!

– Извините, – вмешался в разговор есаул, – у нас какой-то странный разговор получается, вроде беседы слепого с глухим. Если вы из Сибири, то, возможно, вам известны какие-то обстоятельства?

– Да, мне все известно! – воскликнул Андрей, но тут же поправился: – Ну, почти все.

– Господин поручик, давайте познакомимся, я – есаул Грамотин Александр Александрович, 2-я Кубанская сотня Собственного Его Императорского Величества конвоя, сейчас в Отряде особого назначения по охране лиц императорской фамилии в Крыму.

– Прекрасно! Вы-то мне и нужны! – не сдержал своей радости Андрей.

– Я? – изумился есаул.

– Да! Мне необходимо как можно быстрее попасть в Ялту и встретиться с ее императорским величеством вдовствующей императрицей Марией Федоровной!

– Позвольте поинтересоваться, – спросил капитан, – с какой целью! И почему вы считаете, что Мария Федоровна захочет вас видеть? Она, знаете ли, никого не принимает!

– Еще как захочет! – радостно воскликнул Андрей. – У меня письмо от ее внучки!

– Что? – опешили оба офицера. – От кого?

– От Ее Императорского Величества государыни-императрицы Марии Николаевны! Позвольте представиться – флигель-адъютант государыни Шереметьевский Андрей Андреевич.

– Булыгин Павел Петрович, – представился капитан, – лейб-гвардии Петроградский полк. А сейчас командую тем самым Отрядом особого назначения!

Капитан и есаул посмотрели на Васю Богаевского, скромно стоявшего рядом.

– Подпоручик Богаевский, – представился он, – я сопровождаю поручика Шереметьевского по приказу генерала Казановича. Но теперь, полагаю, моя миссия закончена, и я могу вернуться в свою часть.

– Надеюсь, господа, вы поможете мне добраться до Крыма, – улыбнулся Андрей, – у меня впервые сейчас появилось чувство, что я все-таки добрался до места назначения!

– Без сомнения, поручик, – ответил капитан, – тем более что в связи с вашим приездом станет ненужной и наша поездка в Сибирь.

– Господа, я знаю обстоятельства гибели государя и его семьи со слов единственного уцелевшего свидетеля – великой княжны Марии Николаевны. Надеюсь, вы не будете требовать от меня немедленного рассказа, мне еще предстоит тяжкая обязанность рассказать все вдовствующей императрице. Лучше объясните, как мне добраться до Ялты. Может быть воспользоваться помощью союзников?

– Каких союзников? – удивился Булыгин. – Если вы имеете в виду англо-французский отряд кораблей, то он приходил в Новороссийск 10 ноября и через пару дней ушел.

– 10 ноября? – переспросил Шереметьевский. – стало быть, 23-го по-новому, так? Я все время путаюсь, в Сибири принят григорианский календарь, что доставляет здесь определенные неудобства!

– Кто говорит о Сибири? – с этим громким возгласом в приемной появился среднего роста полковник, на ходу стаскивавший с себя шинель.

– Вы, поручик? – его широко посаженные, чуть навыкате глаза уперлись в Шереметьевского. – И при чем здесь Сибирь?

Шереметьевский отдал честь и подал полковнику Кутепову, а это был он, записку от Драгомирова. Внимательно изучив ее, полковник вновь посмотрел на Андрея.

– То, что вы сумели добраться из Омска сюда в Новороссийск, уже само по себе можно считать подвигом. Ценность сведений, которые вы привезли, не может подвергаться никакому сомнению, но первой их должна услышать вдовствующая государыня! Господа, – обратился он к Булыгину и Грамотину, – надеюсь, вы сопроводите поручика в Ялту. Я только что из порта, пароход «Тигр» как раз разводит пары.

Офицеры были уже у двери, когда Кутепов окликнул Андрея:

– Поручик, когда вы покинули Омск?

– Шестого ноября, господин полковник, по григорианскому календарю.

– Вот как, значит, добрались за месяц? Поразительно!

– Я временами и сам удивляюсь! Повезло! Мне вообще везет последнее время, начиная с 16 октября.

– А что произошло 16 октября?

– Я встретил великую княжну Марию Николаевну, и моя жизнь разделилась на до и после.

– Скажите, поручик, это очень важно, – Кутепов подошел вплотную к Андрею. – Какая она?

– Мне уже задавали подобный вопрос и генерал Казанович, и Деникин с Драгомировым. Я понимаю, что вас всех тревожит. Не волнуйтесь – она настоящая! Настоящая царица! В кои-то веки России повезло!

– Но возраст, поручик, возраст!

– А это как раз тот недостаток, – улыбнулся Шереметьевский, – с которым Мария Николаевна борется ежедневно! И не без успеха!

– Дай Бог, дай Бог, – вздохнул Кутепов.

– Бог тут совершенно ни при чем, – жестко сказал Андрей, – просто мы все несем ответственность за гибель государя, за то, что допустили весь этот кошмар, за то, что эта девочка в 19 лет осталась круглой сиротой, за то, что у нее на глазах убили всю ее семью, за то, что она вся изранена и физически и морально, за то, наконец, что у нее полголовы седых волос, в ее-то, как вы говорите, возрасте! И нам с этим жить, и платить ей по долгам, ежедневно и ежечасно, словом и делом, а придется и жизнью. Вот, как-то так!

Андрей замолчал. В комнате повисла вязкая тишина.

– Ступайте, поручик! И – спасибо! – Кутепов отвернулся, чтобы скрыть слезы, выступившие на его глазах.