XXI

В Ялту пароход пришел утром. Немногочисленные пассажиры, большинство из которых были военными, быстро сошли на мол, к которому пришвартовался пароход, и двинулись в город. Андрею, вместе с группой гвардейских офицеров, прибывших в Крым, чтобы присоединиться к Отряду особого назначения по охране лиц императорской фамилии, во главе с капитаном Булыгиным и есаулом Грамотиным, пришлось обходить почти всю ялтинскую бухту, так как гостиница «Ореанда», к которой они направлялись, находилась в самом конце набережной. Здесь размещался дежурный отряда, имевший телефонную связь со всеми объектами. Здесь же дежурил автомобиль, на котором Андрей Шереметьевский в сопровождении Булыгина отправился в Харакс.

День выдался погожим, солнечным и довольно теплым. Поэтому обитатели дворца выбрались на открытую галерею второго этажа. Мария Федоровна с книгой в руках расположилась в своем любимом кресле. Впрочем, она не столько читала, сколько любовалась водной гладью, искрившейся под лучами солнца, временами поглядывая на свою фрейлину графиню Зинаиду Георгиевну Менгден и княгиню Маргариту Эдуардовну Вяземскую, тетешкавшихся с маленьким Тихоном. Ольга Александровна сидела на скамеечке подле матери и что-то шила, судя по всему, распашонку. Мария Федоровна не отпускала беременную дочь от себя, испытывая очередной приступ раздражения ее мужем.

Однако сейчас ею владело редкое в последнее время чувство умиротворения, и она пыталась понять, в связи с чем. Ее размышления нарушил звук подъехавшего автомобиля и чьи-то взволнованные голоса. Ольга Александровна прервала свое занятие и подняла голову.

– Что там, мама́?

Мария Федоровна пожала плечами.

Дверь на галерею распахнулась и появился растерянный князь Вяземский.

– Там, там… – только и смог произнести он.

Вслед за князем на галерее появился капитан Булыгин в сопровождении незнакомого поручика в потрепанной шинели, на которой новенькие золотые погоны с малиновыми просветом и кантом стрелка смотрелись нелепо.

– Павел Петрович, каким образом вы здесь? – воскликнула вдовствующая императрица. – Я полагала, что вы уже в Новороссийске!

– Я был там, – ответил Булыгин, – но новые обстоятельства заставили меня вернуться.

– Что же это за обстоятельства?

– Да вот, собственно… – Булыгин шагнул в сторону, освобождая место незнакомому поручику.

– Позвольте представиться, – поручик шагнул вперед и, поднеся руку к козырьку фуражки без кокарды, с легкой усталостью, показывавшей, что делать это ему приходится не первый раз, отрекомендовался: – Шереметьевский Андрей Андреевич, поручик 1-го Сибирского стрелкового Его Величества полка, флигель-адъютант Ее Императорского Величества государыни-императрицы Марии Николаевны.

Книга выскользнула из рук Марии Федоровны и упала на пол, Ольга Александровна ахнула, а дамы, нянчившиеся с ребенком, замерли как изваяния. А поручик тем временем продолжил:

– По повелению ее императорского величества доставил письмо вашему императорскому величеству.

Мария Федоровна, наконец, обрела дар речи.

– Вы прибыли из Омска, поручик?

– Так точно, ваше имп…

– Хватит, поручик, от обилия императорских величеств мне становится дурно. Как вас зовут? Андрей Андреевич? Прекрасно, тогда я – Мария Федоровна. У вас письмо от Мари?

– Так точно, – кашлянул поручик, – от… Марии Николаевны.

– Где, где оно?

– Не найдется ли ножа? – обернулся Андрей к Булыгину.

Князь Вяземский принес нож для резки бумаги, которым Андрей не без труда вскрыл подкладку своей шинели и с поклоном передал в руки Марии Федоровны маленький конверт из плотной бумаги. Мария Федоровна после безуспешной попытки дрожащими руками вскрыть конверт беспомощно посмотрела на князя, который и проделал это с помощью все того же ножа. Несколько секунд вдовствующая императрица вглядывалась в лист бумаги, извлеченный из конверта, а потом обратилась к дочери:

– Ольга, прочти, я ничего не вижу!

Ольга Александровна взяла из ее рук письмо и почти сразу же вскрикнула:

– Это Мари, мама́, это Мари! Это почерк Мари!

– Читай же, о господи! – воскликнула Мария Федоровна.

Дрожащим от волнения голосом Ольга Александровна начала читать: «Любимая моя душка бабушка!» – и из глаз ее потекли слезы.

Мария Федоровна стиснула подлокотники кресла так, что побелели пальцы. Письмо было коротким – многого не уместишь на небольшом листке бумаги. Без каких-либо подробностей в нем сообщалось о трагической гибели ее сына и всей его семьи, о чудесном спасении тяжелораненой внучки. Совсем кратко – о ее прибытии в Омск и обо всем том, что за этим последовало.

«Надеюсь, ты поддержишь меня в моем решении, – писала Мари, – иного выбора для себя я не видела. Не для того же меня спас Господь, чтобы я пребывала в праздности где-то за границей. Это было бы подло по отношению к папа́ и остальным.

Кланяйся, пожалуйста, тете Ольге и тете Ксении.

Бог даст, все будет хорошо, и мы опять будем все вместе.

Крепко тебя целую и обнимаю, как люблю! Храни тебя Бог!

Твоя Мари».

Наступила тишина, прерываемая только всхлипами плачущих женщин. Мария Федоровна по-прежнему сидела в своем кресле, но Андрей уже не узнавал ее. Было ощущение, что из маленькой женщины выдернули стержень. Она сникла, сгорбилась, ее всегда строгие и гордые черты расползлись, сейчас это была безнадежно убитая горем женщина. Все последние месяцы она жила надеждой, надеждой на то, что известия о гибели сына и его семьи ложны, что им удалось спастись. Она продолжала верить в это вопреки всему и всем. Сейчас же все было кончено – о смерти сына ей написала его дочь, ее любимая внучка. Надежды больше не было! В отчаянной попытке удержать иллюзию Мария Федоровна посмотрела на поручика.

– Скажите, поручик, не передавала ли Мари что-нибудь на словах для меня, что-нибудь такое, о чем знать можем только мы?

Андрей кивнул и, подойдя к императрице, склонился к ее уху. Несколько секунд его губы шевелились, неслышно для окружающих что-то шепча. Мария Федоровна ахнула и схватилась за сердце.

– Мари, – простонала она, сползая с кресла.

– Мама́! – испуганно вскрикнула Ольга Александровна. – Доктора, позовите доктора!

Камер-казак императрицы Тимофей Ящик подхватил женщину как пушинку на руки и унес ее в дом. За ними последовали и остальные. На галерее остались только Андрей с Булыгиным. Впрочем, через пару минут появился князь Вяземский.

– Молодой человек, – обратился он к Андрею. – Ее императорское величество распорядилась выделить вам комнату. Приводите себя в порядок, отдохните, вас покормят. Все необходимые распоряжения слугам уже отданы.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, отдохнуть и привести себя в порядок – это то, что мне сейчас нужно.

И действительно, Андрей не только поел и поспал, но и принял горячую ванну, побрился. За это время прислуга привела в порядок его форму. Так что, когда около шести часов вечера к нему заглянул князь Вяземский и сообщил, что Мария Федоровна хочет его видеть, Андрей был готов.

В гостиной на первом этаже дворца пылал камин, тускло светившие электрические лампочки давали мало света и в дополнение к ним были зажжены свечи. Бледная и осунувшаяся Мария Федоровна сидела в кресле. Подле нее, тоже в кресле, сидела полная пожилая женщина и держала ее за руку. С другой стороны, на диване, сидели дочери императрицы – великие княгини Ольга и Ксения. Их обеих Андрей узнал, узнал он и великого князя Александра Михайловича и, уж тем более, благодаря его характерной внешности, великого князя Николая Николаевича. Кроме них в гостиной присутствовало еще несколько мужчин и женщин, Андрею не знакомых. Однако он догадался, что тут, судя по всему, присутствуют все Романовы, нашедшие убежище в Крыму. Его догадку подтвердил сухощавый генерал-майор с серебряными свитскими погонами и орденом Святого Георгия IV степени на мундире, взявший на себя роль своего рода распорядителя. С интересом глядя на Шереметьевского, он, дружелюбно усмехнувшись, произнес:

– Не тушуйтесь, поручик, проходите, садитесь. Да-да, садитесь! Вас, кажется, Андрей Андреичем зовут, да? Вот и ко всем остальным по имени и отчеству. По числу Романовых на одну квадратную сажень эта гостиная не имеет себе равных. Поспорить с ней может разве что Петропавловская крепость.

– Черный какой-то юмор у тебя, Толи́, – сказала Ксения Александровна.

– Откуда уж белому-то взяться, – ответил князь Барятинский и вновь обратился к Андрею: – Меня зовут Анатолий Владимирович. Нам бы хотелось услышать от вас подробный рассказ о том, что произошло в Екатеринбурге и Омске, о спасении Мари, о гибели его императорского величества и его семьи, наконец. Павел Петрович Булыгин сообщил, что вы располагаете достоверными сведениями на этот счет. Так?

– Да, это так, – вздохнув, ответил Андрей, – я могу рассказать то, что узнал сам еще летом в Екатеринбурге, и то, что знаю со слов Марии Николаевны.

– А что это за безобразная веревка у вас вместо аксельбанта, поручик? – громким голосом возмущенно спросил великий князь Николай Николаевич.

– Олаша даже в такой ситуации не может пройти мимо нарушения формы одежды, – насмешливо заметила Мария Федоровна, – отвечайте, поручик, он не отстанет.

– Эта, как вы изволили выразиться «веревка», на самом деле шторный шнур, который за неимением под рукой настоящего аксельбанта, своими руками отрезала и английскими булавками прикрепила к моему мундиру ее императорское величество государыня-императрица Мария Николаевна. Возможность заменить его на настоящий аксельбант у меня появилась уже на следующий день, но я этого не сделал, потому что этот шнур мне дороже всех аксельбантов на свете!

– Ваш поступок делает вам честь, поручик, – уважительно сказала дама, сидевшая рядом с Марией Федоровной, – поверьте, Мари всем нам очень дорога, кому-то как родственница, кому-то как человек, которого знаешь с самого его детства. Мы с нетерпением ждем вашего рассказа.

– Право, я не знаю, с чего начать, – Андрей в волнении потер ладонью лоб.

– Начните с начала, – посоветовал князь Барятинский, – вы говорили что-то о лете этого года. Вот с этого и начните!

И Андрей стал рассказывать о том, как прятался на островах Исетского озера, о том, как узнал от коптяковских крестьян о странных событиях в урочище Четырех братьев, о том, как вместе с мужиками обследовал эти места и обнаружил первые следы свершившегося там преступления, о том, как позже вместе с группой офицеров помогал осуществлять следственные действия, об обнаруженных вещественных доказательствах в доме Ипатьева и у Ганиной ямы.

Первой заплакала беременная Ольга Александровна, за ней – ее сестра. Потом заскулили две чернявые дамы, сидевшие между Николаем Николаевичем и еще одним мужчиной помоложе.

Князь Барятинский зло посмотрел на них.

– Какого черта Ник Ник с братом притащили сюда своих черногорок? Впрочем, что Стана, что Милица любопытны сверх всякой меры и, по-видимому, устроили своим мужьям истерику, лишь бы попасть в Харакс.

Его мать, княгиня Надежда Александровна Барятинская, а именно она сидела рядом с императрицей, тревожно поглядывала на Марию Федоровну. Но та держалась стойко.

Кратко осветив свою службу между июлем и октябрем, Андрей Шереметьевский перешел к рассказу о судьбоносном для него дне 16 октября 1918 года.

– Почему в Сибири сохранился большевистский календарь? – поинтересовалась при этом Ксения Александровна.

– С вашего позволения, это не большевистский, а григорианский календарь. Да, ввели его большевики, временное сибирское правительство, а затем и Всероссийское правительство или Директория его не отменили. Насколько я посвящен в ее планы, не собирается его отменять и Мария Николаевна. Она высказалась в том духе, что этот вопрос давно назрел, что его пытались решить и раньше, но Церковь была против. Марии Николаевне удалось добиться взаимопонимания в этом вопросе с архиепископом Омским и Павлодарским Сильвестром и с другими предстоятелями Церкви. Мария Николаевна считает, что введение григорианского календаря – это то немногое хорошее, что сделали для России большевики.

– В общем-то она права, – заметил Сандро, – давно пора было это сделать!

– Так что произошло 16 октября, Андрей Андреевич? – вернул беседу в нужное русло князь Барятинский.

– 16 октября я находился в патруле с двумя солдатами-чехами. Время патрулирования уже подходило к концу, когда я увидел парня и двух девушек. Было это на Вознесенской горке, как раз напротив дома инженера Ипатьева, где в это время находился штаб чехословацких войск. Нам было приказано останавливать всех мужчин призывного возраста, и я окликнул эту троицу. Каково же было мое удивление, когда в парне я узнал друга своего детства Николая Мезенцева, крестьянина деревни Коптяки.

– Крестьянина? Друг вашего детства – крестьянин? – удивилась Ксения Александровна.

– А что тут такого? – возразила ей Ольга Александровна.

– В нашей семье этому никогда не придавалось большого значения. Мой отец, известный в Екатеринбурге художник и учитель гимназии, много лет летом ездил на пленэр в Коптяки. Деревня эта, как я уже говорил, находится на берегу Исетского озера, там очень красивые виды. Вместе с отцом я проводил в Коптяках все лето – совместные игры с деревенскими ребятишками, купание в озере, рыбалка, ночное и многое другое сблизили меня с ними. Я стал для них своим, поэтому их отцы и прятали меня, когда пришла беда. Особенно я сдружился с Кольшей Мезенцевым, мы даже побратались с ним, смешали кровь, как североамериканские индейцы. Я с 1914 года Николая не видел, сам он ушел на фронт в 1915 году. Кстати, воевал прекрасно – три Георгиевских креста, чин старшего унтер-офицера. Но самое главное – Николай был в списке разыскиваемых по делу о цареубийстве! Рядом с ним стояли две девушки. В одной из них я не без труда узнал младшую сестру Николая Екатерину. Узнать было мудрено, – тут Андрей независимо от своей воли широко улыбнулся, и глаза его заполнились нежностью, – последний раз я ее видел, когда она в рубашонке бегала, а тут – красавица, глаз не оторвать. Очень красива была и другая девушка, но совсем иной красотой. Мне трудно объяснить, но я сразу понял, что она не крестьянка. Я сказал Николаю, что должен его арестовать, хотя и был уверен, что он ни в чем не виноват, но тут в разговор вступила эта девушка и с улыбкой попросила этого не делать. Когда она улыбнулась, я узнал ее. Дело в том, что когда я летом помогал следствию, то вместе с другими офицерами изучил все имевшиеся в наличии изображения членов царской семьи. Я узнал ее по улыбке, по совершенно неповторимой улыбке, это была великая княжна Мария Николаевна.

Не прерываемый никем, Андрей Шереметьевский рассказал, как они добирались до Омска с подложным приказом генерала Гайды. Как в первую ночь в поезде Николай и Мария Николаевна рассказали ему все, что произошло в доме Ипатьева в ночь на 17 июля, и что последовало потом. Как Николай вынул Марию Николаевну из шахты, как отнес домой, а затем увез на другой берег озера в лес, как вместе с Катей ухаживал за ней, а его мать, Пелагея Кузьминична, лечила ее.

– Как вы сказали, Андрей Андреевич, зовут эту женщину? – спросила Мария Федоровна, – Пелагея Кузьминична? На всю оставшуюся жизнь запомню!

Первый раз на лицах появились улыбки, когда Андрей рассказал про то, как Мария Николаевна подделывала подпись генерала Гайды.

– Во Машка дает! – радостно воскликнул молодой корнет Кавалергардского полка, стоявший подле великого князя Александра Михайловича.

Далее Андрей в подробностях, уж тут-то он был очевидцем, рассказал о приезде в Омск, о встрече с генералом Болдыревым и адмиралом Колчаком, о том, как плакали люди, узнавшие великую княжну, о том, как они поселились в гостинице «Россия» и встретили там баронессу фон Буксгевден, Шурочку Теглеву и Лизу Эрсберг, о молебне в Успенском соборе, о том, как уже на следующий день к Марии Николаевне заспешили военные и гражданские, казачьи атаманы и министры еще существовавшего Всероссийского правительства. Он рассказал о том, что сразу после появления великой княжны в Омске началось повальное саморазжалование – офицеры и генералы отказывались от чинов, полученных от Временного правительства, КОМУЧа и Директории, и возвращались к императорскому чинопроизводству.

– Так, генерал-лейтенант Болдырев вновь стал генерал-майором, полковник Волков – войсковым старшиной, а генерал-майор Пепеляев и вовсе капитаном.

Андрей поразился, как по мере его рассказа преображалась вдовствующая императрица. Не поникшая, сгорбленная, сломленная горем, а воспрянувшая, распрямившаяся женщина сидела перед ним. Боль в ее глазах никуда не исчезла, но теперь в них светились и нежность, и гордость. А когда он стал рассказывать о собрании в театре, то даже щеки императрицы покрылись румянцем. Андрей так увлекся, что даже не заметил, как встал и стал вести повествование чуть ли не в лицах. Ему удалось полностью овладеть аудиторией, его слушали не перебивая все находившиеся в гостиной. А в нее уже набилось много народу, включая офицеров охраны и прислугу.

– В зале театра находилось более тысячи человек – люди сидели и стояли в проходах и в партере, и на всех ярусах. Мария Николаевна стояла на сцене одна, в черном платье с алой лентой ордена Святой Екатерины через плечо, бледная и удивительно красивая. Такая красивая, что у сидевших в зале перехватило дыхание. Она сказала нам: «Вы все предатели, вы предали моего отца, своего государя, вы изменили присяге! Отречение государя было незаконным, и я не признаю его! Генерал Рузский кричал на государя и угрожал ему револьвером, требуя отречения! Родзянко и Гучков угрожали расправой над семьей! Били по самому дорогому! В Своде законов Российской империи ясно сказано, что любое прямое или косвенное принуждение правящего государя к отречению есть бунт и измена ему! Вы должны были защитить того, кому присягали, а вы его предали! И его убили, убили у меня на глазах! И теперь вам с этим жить и смотреть мне в глаза! Потому что я жива! И долг свой вам придется отдавать, и отдавать вы его будете мне, его дочери!»

– После этого, – голос Андрея обрел силу и звонко разносился по гостиной, – полковник Волков зачитал Манифест о восшествии на престол, а затем запел гимн. И зал встал, и запел вместе с ним! А потом Мария Николаевна подняла руку и сказала: «Я хочу обратиться к вам со словами, которые много веков назад в другой стране произнесла девушка, так же, как и я, решившая возложить свою жизнь на алтарь служения Отечеству: «С нами Бог и Пресвятая дева Мария! Все, кто верит в меня, за мной!»

Князь Барятинский так и замер с незажженной сигарой в руке, Сандро в волнении вцепился в спинку дивана, за которым стоял, а великий князь Николай Николаевич сидел абсолютно бледный, неестественно выпрямившись.

А когда Андрей рассказал о солнечном луче, осветившем великую княжну, теперь уже молодую императрицу, о сиянии вокруг ее головы, о разговорах в Омске, что, мол, это Дева Мария в образе Марии Николаевны сошла на землю, чтобы спасти Россию, за его спиной начали молиться.

– Слава тебе, Господи, слава тебе! – густым басом произнес камер-казак Тимофей Ящик. – Заступница и спасительница явилась!

– Потом несколько офицеров, и я в том числе, подняли на руки кресло с молодой императрицей и понесли по улицам, вниз по Любинской, по мосту через Омь на Дворцовую. Люди повсюду вставали на колени и кричали: «Матушка, прости нас! Не ведали, что творили!» Огромная толпа во главе со священнослужителями и иконами шла следом. Все это могло кончиться плохо для Марии Николаевны, поскольку на ней было только платье. Но Николай вовремя сообразил, а полковник Волков быстро распорядился – верховые казаки оттеснили толпу, и мы занесли Марию Николаевну в дом генерал-губернатора, в котором находился штаб Сибирской армии. Государыня сильно замерзла, особенно ноги, ведь она была в туфлях, пришлось их растирать и дать ей спирту.

– Ну и как? – заинтересованно спросил Сандро.

– Отключилась сразу, – улыбнулся Андрей, – так что первую ночь своего царствования Мария Николаевна провела на кожаном канцелярском диване, подложив под голову свернутую бекешу Николая и укрывшись моей шинелью, той самой, в которой я приехал. А утром кто-то поднял на флагштоке над зданием настоящий Императорский штандарт. В этот день Мария Николаевна возвела Николая и Катю Мезенцевых в дворянское достоинство и пожаловала им графские титулы. Кате Мезенцевой и дочери полковника Волкова Марусе она сама прикрепила к платьям фрейлинские банты, сказав, что наступит день и она заменит английские булавки алмазными шифрами. А мне она прикрепила вот это шнур вместо аксельбанта и попросила отвезти два письма, одно в Крым и одно в Киев.

– А кому в Киев? – удивленно поинтересовался князь Барятинский.

– Его высокопревосходительству генералу Келлеру.

– Федору Артуровичу? И что же в этом письме?

– Я не знаю, Анатолий Владимирович, – развел руками Шереметьевский, – могу только предполагать. Дело в том, что в Сибирской Императорской армии, как теперь называются все вооруженные силы в Сибири и на Дальнем Востоке, много кавалерии. Это в основном казаки, которые никак не могут между собой договориться. Оренбургские казаки не хотят, например, подчиняться уральцу, а уральцы – оренбуржцу. Такой авторитет, как генерал Келлер, устроит всех.

– Умно, – заметил Сандро.

– Господи, что же мы сидим! – сорвалась со своего места Мария Федоровна и, заламывая руки, заметалась по небольшому остававшемуся свободным пространству в гостиной. – Что же мы сидим? Надо немедленно собираться и ехать!

– Господи, мама́, куда ехать? О чем ты говоришь? – вскочили ее дочери.

– Куда? В Омск! – Мария Федоровна с презрением посмотрела на них. – Как вы не понимаете? Она ведь там совсем одна, моя девочка!

– Боюсь, что это будет не так просто! – возразил Андрей.

– Но ведь вы же добрались! И всего за месяц!

– Я был один, и мне здорово повезло! Начнем с того, что пока Добровольческая армия не освободит Северный Кавказ вплоть до Каспия, пускаться в путь просто неразумно. Ведь вы поедете не одна, и скрыть сей факт вряд ли удастся. Давайте дождемся моего возвращения из Киева и тогда будем решать.

– А если попробовать с помощью англичан во Владивосток? – спросил капитан Булыгин. – Ведь ее величество королева Александра, ваша августейшая сестра, звала вас к себе?

– Вот именно, к себе! – ответила Мария Федоровна.

– Трудно сказать, как поступят англичане, узнав, что конечным пунктом является Омск, а не Лондон, – заметил Сандро, – кроме того, не думаю, что этот путь будет быстрее. Но поручик прав, имеет смысл дождаться его возвращения из Киева.

– И все-таки Мари превысила свои полномочия! – довольно неожиданно, после длительного молчания, заговорил великий князь Николай Николаевич. – Вы суетитесь так, как будто речь идет о настоящей императрице, но это не так! Тут оперетка какая-то, а не восшествие на престол. По какому праву она заняла трон? Разве среди Романовых не осталось мужчин?

– Ты себя имеешь в виду, Олаша? – обратилась к нему Мария Федоровна.

– Упаси Боже! – замахал руками великий князь. – Но есть, например, великая княгиня Мария Павловна, которая спит и видит, как бы возвести на престол одного из своих сыновей. С точки зрения очередности у них куда больше прав, чем у Мари!

– Да, – хмыкнула Ксения Александровна, – тетка Михень та еще штучка!

– Оперетка, говорите, – вступил в разговор Шереметьевский, хотя это было ему и не по чину, но тут кто-то усомнился в правах государыни, его государыни, – в этой оперетке уже участвуют восемь миллионов человек, триста тысяч солдат и семь казачьих войск. А что касается прав, то почему их два года никто не предъявлял? Чего ждали? Что же, пусть попробуют, а мы посмотрим, как они будут отнимать у НАШЕЙ государыни трон, залитый кровью ее отца!

Мария Федоровна порывисто подошла к Андрею.

– Спасибо вам, поручик! Спасибо вам, дорогой мой! За все! – Андрей склонился к ее руке, а императрица поцеловала его в лоб.