V

Свердлов молча смотрел на метавшегося по кабинету Ленина и мучительно боролся с зевотой. Последние два дня были тяжелыми – открытие VI чрезвычайного Съезда Советов, затем торжества в связи с годовщиной Октября – парад, демонстрация, выступления на митингах. Домой он добрался только к полуночи и собирался чуть дольше поспать, тем более что в Большой театр нужно было только к 16 часам. Но звонок Ильича вырвал его из объятий Морфея. Впрочем, не только его. За столом в кабинете Ленина сидели и остальные члены бюро ЦК Троцкий и Сталин, а также, видимо специально приглашенный, Дзержинский. Присутствие последнего раздражало больше всего. В свете вопроса, столь взволновавшего Ильича, Свердлов ожидал резких выпадов со стороны Дзержинского в свой адрес на фоне попыток ВЦИК взять под свой контроль деятельность ВЧК.

Ленин остановился возле стола и несколько секунд постоял молча, покачиваясь с пятки на носок.

– Как такое могло случиться, Феликс Эдмундович! – почти выкрикнул он.

– Владимир Ильич, ВЧК здесь совершенно ни при чем, – Дзержинский заметно волновался.

– Как ни при чем?

– Это были люди товарища Свердлова!

– Ну вот, – вскинулся Свердлов, – с больной головы… Голощекин разве не чекист?

– Бросьте ломать комедию, Яков Михайлович, – спокойно возразил Троцкий, – всем отлично известно, что и ЧК, и исполком, и горком в Екатеринбурге – это ваши люди.

– Екатеринбургская ЧК мне вообще не подотчетна, – нервно дернулся Дзержинский, – они докладывают непосредственно товарищу Свердлову. Я был совершенно не в курсе планировавшейся операции!

– Что-то я не помню, товарищи, – Сталин медленно и аккуратно набивал табаком трубку, – чтобы на каком-либо заседании бюро ЦК, Совнаркома или еще где обсуждалась эта «операция», и тем более утверждалась. Как вы это объясните, товарищ Свердлов?

– Я ничего не собираюсь объяснять, – взвился Свердлов, – что вы прикидываетесь дурачками? Мы неоднократно дискутировали эту тему на бюро ЦК и до, и после! Никакого документа не составляли, да, ну и что с того? Мнение-то было единым и общим! Что сейчас-то обсуждать, спустя три месяца после обнародования казни? Или вы, товарищ Сталин, всерьез собирались судить царя? Может быть, еще и судом присяжных?

– К дьяволу присяжных, – Ленин махнул рукой, как будто отбрасывая что-то от себя, – речь не об этом! Как могло получиться, что кто-то спасся? И этот кто-то – дочь Николашки?

– Я не знаю, – ответил Свердлов, – меня там не было. Отчет о казни я вам, Владимир Ильич, показывал. Там точно сказано – скрытно захоронено 11 тел.

– Так ее что, подменили? – удивился Троцкий.

– Никто никого не подменял! – Свердлов вновь вышел из себя.

– Она материализовалась из воздуха, – усмехнулся Сталин. Он терпеть не мог ни Свердлова, ни Троцкого, но сейчас, объединившись с последним (враг моего врага мой друг), получал физическое удовольствие, измываясь над первым.

– Вы хотите сказать, Яков Михайлович, что этот документ, – Ленин ткнул пальцем в бумагу, лежавшую на столе, – этот подлый манифест, мистификация?

– Мы ничего не знаем достоверно, Владимир Ильич, они там в Омске могли найти какую-нибудь шлюху, внешне похожую на великую княжну, и провозгласить ее императрицей!

– Яков Михайлович, – ласково проговорил Троцкий, – вы сами-то верите в то, что говорите? Шлюху выдать за великую княжну? Вы думаете белые идиоты? Ее же легко опознают люди, сопровождавшие царскую семью в Тобольск и тоже почему-то оставшиеся в живых.

– Я думаю так, товарищи, – Сталин вынул изо рта незажженную трубку, в кабинете Ленина не курили, – мы ничего не решим и ничего не сможем предпринять, пока точно не убедимся, что это не мистификация. Надо поручить товарищу Свердлову и товарищу Дзержинскому разобраться в этом вопросе. Пусть опросят людей, которые… – он неопределенно пошевелил пальцами. – Пусть они подробно все расскажут и объяснят, как могло так получиться, что кто-то из царской семьи выжил. Жаль, что иностранные миссии уехали, а то можно было и через них…

– Может быть, через Либкнехта? – спросил Дзержинский.

– Что могут знать немцы? – хмыкнул Ленин. – К тому же он уже уехал в Берлин. Уж лучше тогда телеграфировать прямо в Лондон, там точно в курсе!

«А ведь Ильич взволнован, – подумал Дзержинский, – эти трое, кажется, не воспринимают ситуацию всерьез, а Ильич явно чего-то опасается».

Он нервно потер лоб своими длинными тонкими пальцами. Очень хотелось курить, и вообще, с той минуты, когда он прочел манифест, в нем что-то сжалось, появилось предчувствие чего-то плохого и неотвратимого. Он пытался выдавить из себя это чувство, рассуждая о том, что в общем-то ничего особенного не произошло – где-то далеко от Москвы издали какой-то манифест о восхождении на несуществующий престол, делов-то! Что может эта девочка, сколько ей там лет, семнадцать, восемнадцать?

– Товарищи, я прошу отнестись к произошедшему со всей серьезностью и вникнуть, товарищи, – как бы подтверждая мысли Дзержинского, произнес Ленин, – все это весьма серьезно!

– Вы думаете, Владимир Ильич? – с сомнением произнес Троцкий.

– Да как вы не понимаете, Лев Давыдович! – Ленин чуть не всплеснул руками. – Это же знамя! До сих пор белогвардейцы действовали крайне разобщенно, что давало нам очевидные преимущества даже в той неразберихе, что царит у нас весь этот год. А теперь у них может появиться объединяющее начало!

– Но далеко не все белогвардейские главари, – возразил Сталин, – ратуют за возрождение монархии, тем более – самодержавия.

– А его не надо возрождать, – Ленин несколько сочувственно посмотрел на Сталина и повторил: – Его не надо возрождать.

Он потянулся к бумаге, взял ее в руку, нашел взглядом нужное ему место и несколько секунд читал, кивая головой как бы в согласии со своими мыслями, и поглаживая другой рукой лысину. Потом положил бумагу на стол, откинулся на спинку кресла и заливисто расхохотался. Как обычно, заразительный смех Ленина вызвал улыбки на лицах присутствующих, которые при этом толком не понимали, над чем Ильич смеется.

– Вы не заметили главного, товарищи! – именно это обстоятельство похоже и веселило Ильича. – А, не понимаете?

– Она обещает народу то же, что и мы, – попробовал угадать Свердлов.

– Это ерунда, – отмахнулся от него Ленин, – главная подлость в другом. Вот, здесь… Она абсолютно права – отречение Николашки юридически ничтожно! Поверьте бывшему помощнику присяжного поверенного! А значит, что, какой вывод вы сделаете? Что? Все последующие акты не имеют силы? Конечно, и Временное правительство юридически ничтожно, и уж тем более мы! А значит, что?

Ленин обвел присутствующих взглядом, в котором сквозило его превосходство над еще не понявшими главного соратниками.

– Мы до сих пор живем в Российской империи! И ей не нужно ничего возрождать! Ей нужно подавить мятеж!

Он откинулся на спинку кресла и привычным жестом заложил пальцы за жилет.

– Право же, эта девочка, или тот, кто там за ней стоит, весьма умны! Экий выверт, а?

На этом, собственно, заседание бюро ЦК РКП(б) завершилось. Так ничего и не решили, и разошлись по своим делам. Нужно было готовиться ко второму заседанию съезда Советов.

А в Лондоне действительно были в курсе, причем больше в курсе, чем кто бы то ни было. Во всяком случае, два пожилых джентльмена, поднимавшиеся вслед за шталмейстером на второй этаж Букингемского дворца, знали об омских делах значительно больше других. И немудрено – ведь один из них был премьер-министром, а другой – министром иностранных дел Соединенного Королевства. Оба обратили внимание на некую необычную суету во дворце и сочли, что она связана с внезапным приездом королевы-матери Александры Датской. С ним же они связали и столь же внезапное приглашение от короля посетить его.

Король Георг V был взбешен, он метался по кабинету, как разъяренный тигр, не находя, на ком выместить свое раздражение. Оба джентльмена подвернулись как нельзя кстати.

– И как это понимать, джентльмены? – палец короля уткнулся в бумагу, лежавшую на его столе. – Почему я узнаю об этом манифесте не от вас, а от своей матери, специально приехавшей в Букингем, чтобы поводить меня носом по столу!

Оба джентльмена промолчали, давая королю спустить пар.

– Она отхлестала меня по щекам! – крикнул король, но тут же пояснил: – В переносном смысле, конечно. Но язвительность королевы-матери вам хорошо известна, как и ее твердость во всем, что касается семьи. Она в весьма жесткой форме поинтересовалась у меня, как я собираюсь реагировать на спасение принцессы Марии и на вступление ее на Российский престол, и не собираюсь ли я предать ее так же, как полтора года назад предал ее отца и своего брата! Что вы молчите, черт возьми! Я смалодушничал тогда, пошел на поводу у парламента! Меня убедили, что так будет лучше, слышите? И что получилось в итоге – все мертвы! А мне теперь с этим жить! Что вы молчите? Скажите что-нибудь, наконец!

Но министры молчали. У них было свое видение произошедшего полтора года назад, не столь благостное для короля, который, вопреки расхожему мнению, не был так уж бесправен. Он мог пойти на принцип, мог пойти против парламента. Да, это был бы большой скандал, но еще не известно, кто в этом противостоянии вышел бы победителем. Юридически прав-то было больше у короля. Но Георг V не воспользовался королевскими прерогативами, а цинично устранился от принятия решения, предоставив все министрам. Убедившись, что король несколько успокоился, премьер-министр Великобритании сэр Дэвид Ллойд Джордж вздохнул и заговорил:

– Ваше величество, мы отслеживаем ситуацию в Омске с момента появления там принцессы Марии. Поверьте, ничего достойного вашего августейшего внимания там не происходило. Этот манифест стал и для нас с сэром Артуром, – он посмотрел на коллегу, – громом среди ясного неба.

– Основным поставщиком информации, – вступил в разговор лорд Бальфур, – является сэр Чарльз Эллиот, наш генеральный консул в Сибири. От него поступали весьма сдержанные сведения в свете занятой им выжидательной позиции. Но начиная с 4 ноября никаких сообщений ни от него, ни от главы военной миссии генерала Нокса не поступало. И вот теперь этот манифест. Признаться, ваше величество, появление принцессы Марии спутало наши планы, отсюда и некоторая растерянность даже у такого опытного дипломата, как сэр Эллиот.

– Какие планы? – поинтересовался король.

– Мы планировали ликвидировать сибирское правительство и установить диктатуру во главе с адмиралом Колчаком. Руками русских, разумеется.

– И что теперь?

– По сообщениям сэра Эллиота, после появления в Омске принцессы Марии адмирал Колчак наотрез отказался от участия в наших планах. Как, впрочем, и все остальные участники заговора. Как сообщает сэр Эллиот, русские как будто сошли с ума и пляшут вокруг принцессы танец с бубнами.

– А это не может быть самозванка?

– Нет, – покачал головой сэр Бальфур, – и Эллиот и Нокс подтверждают ее истинность. Нокс так вообще видел ее раньше. Это действительно принцесса Мария.

– Бедная девочка, – вздохнул король, – можно себе представить, что она пережила.

Оба джентльмена вежливо покачали головами, соглашаясь с мнением короля, хотя и сомневаясь, что оно было искренним.

– Ваше величество, – заговорил Ллойд Джордж, – сочувствуя юной принцессе, мы не можем забывать об интересах Великобритании. В течение многих лет мы стремились развалить Российскую империю, своего главного конкурента в Азии. Именно с этой целью почти два века велась Большая игра. И вот, когда дело пошло на лад, появляется принцесса Мария и ставит все под угрозу. Было бы неплохо если бы она, или те, кто за ней стоит, надеюсь, вы согласны, что столь юная и неопытная в политических интригах девушка не может быть самостоятельной в своих решениях, ограничили свои амбиции Сибирью и Дальним Востоком. В ее императорском титуле есть и титул Царицы Сибири. Вот и правила бы там! Развал России на несколько государств вполне отвечает нашим интересам. Но нет, она объявляет себя самодержицей, а в титуле намеренно указывает, что она еще и Царица Польская и Великая Княгиня Финляндская! А это уже слишком!

– Ну и что вы предлагаете? – раздраженно поинтересовался король.

– Проявить сдержанность.

– Как в семнадцатом, да?

– Ваше величество, но ведь никто же не предполагал, что так все закончится!

– Да, конечно, – король встал и прошелся по кабинету, а потом вновь подошел к столу и, оперевшись на него сжатыми кулаками, глядя сверху вниз на обоих министров, продолжил: – Только я прошу вас, настоятельно прошу при этом не забывать, что сейчас не семнадцатый год, а эта девочка – моя племянница, дочь моего двоюродного брата, безжалостно убитого большевиками. Кроме того, она племянница короля Дании, внучатая племянница моей матери королевы Александры, которая приходится родной сестрой ее бабушке, и наконец, – король ударил кулаком по столу так, что подскочило пресс-папье, – она правнучка королевы Виктории!

«Как все плохо-то, – подумал Ллойд Джордж, – пол-Европы родственников. И совсем не плебс. Насколько проще было бы с адмиралом – до него королю с его внезапно проснувшейся совестью не было бы никакого дела. А тут…»

Понимая, что с мнением короля придется считаться – все-таки не последний человек в государстве, он спросил:

– Что вы предлагаете, ваше величество?

– Я не предлагаю, я сделаю, – ответил Георг V, – я отправлю ей мои поздравления и наилучшие пожелания.

– Но это же равносильно признанию, – воскликнул Ллойд Джордж.

– Ей не нужно признание. Я не знаю, кто ознакомил мою мать с этим манифестом, но она не только внимательно прочла его, но и показала юристам. Там есть один абзац, – король показал какой, а лорд Бальфур кивнул, соглашаясь.

– Видите ли, Дэвид, в манифесте говорится о юридической несостоятельности отречения царя Николая, и это действительно так, ибо мы знаем, как проходило это отречение.

– Вот именно, – подтвердил король, – законным может быть только добровольное отречение.

– Ну а если отречение юридически ничтожно, то ничтожны и все последовавшие за ним события, заявления, выборы, словом, все.

Ллойд Джордж растерянно переводил взгляд с короля на главу Форин-офиса.

– То есть вы хотите сказать…

– Да, Дэвид, да, как это ни парадоксально, но Российская империя до сих пор существует, а поэтому принцессе Марии, простите, императрице Марии, не нужны ничьи признания. Она просто заняла пустовавший трон. Полагаю, будет правильным, – продолжал лорд Бальфур, – если парламент со своей стороны тоже поздравит юную императрицу и пообещает ей всю возможную помощь в борьбе с большевиками.

– Я бы желал, чтобы помощь была не только обещана, но и оказана.

– Безусловно, ваше величество, я немедленно отправлю соответствующие распоряжения сэру Эллиоту. Было бы неплохо, если бы и военный министр со своей стороны сделал то же в отношении генерала Нокса.

Король с подозрением посмотрел на обоих министров. «Что-то быстро они со всем согласились», – подумал он, но вслух сказал:

– Благодарю вас, джентльмены, за понимание.

После того как министры покинули Букингемский дворец Ллойд Джордж пригласил Бальфура в свой автомобиль.

– Что вы обо всем этом думаете, сэр Артур?

– Король раздражен, но это понятно, ему досталось. У королевы-матери трепетное отношение к родственникам, а свою сестру, вдовствующую русскую императрицу, она очень любит. Она ведь так и не простила его за то решение.

– Я не об этом. Что нам делать с Омском?

– Для начала нужно больше информации. Следует понять, кто там дергает за ниточки, и только тогда что-то предпринимать. Но помочь русским надо – будет ошибкой допускать большевиков за Урал.

– Пожалуй, – Ллойд Джордж задумчиво потер лоб.

– А впрочем, кое-что можно попробовать сделать уже сейчас, – оживился Бальфур.

– Что именно?

– Надо попробовать взять эту девочку под контроль!

– Но, черт возьми, как?

– Сладкая ловушка!

– Сладкая ловушка? Вы хотите подсунуть ей какого-нибудь альфонса?

Бальфур вздохнул – простонародное происхождение иногда просто перло из премьер-министра. Альфонса августейшей особе? Надо же до такого додуматься!

– Нет, подсовывать правнучке королевы Виктории альфонса не стоит, – ответил он, – а вот возможного жениха, да. Тем более, что русские сами поднимут вопрос о замужестве принцессы, ведь империи нужен наследник. А она молода, хороша собой, так что это вполне возможный ход.

– Но это же должен быть наш человек.

– Конечно, причем благородного происхождения.

– Мне кажется, сэр Артур, что вы имеете в виду кого-то конкретного?

– Да! Кажется, молодой лорд Маунтбеттен был влюблен в нее. Он очень сильно переживал при известии о гибели царской семьи. Об этом судачил весь Лондон. Говорят, что в его спальне висит фотография принцессы Марии.

– Даже так?

– Почему бы не посоветовать ему отправиться в Сибирь и не завоевать по-настоящему ее сердце.

– Но ведь, насколько я помню, их матери – родные сестры.

– Да, и это, пожалуй, единственное препятствие. Русская церковь не даст согласия на брак между кузеном и кузиной. Но это, в конце концов и не нужно, достаточно будет, если Мария попадет под его влияние, а он будет следовать нашим указаниям.

– Влюбленные плохо поддаются контролю, сэр Артур. Молодой лорд может оскорбиться.

– Я думаю, что сэру Эллиоту хватит ума действовать так, чтобы молодой лорд даже не понял, что им манипулируют.

– Что же, давайте попробуем. В любом случае мы ничего не теряем. Надо найти его и сообщить, что принцесса Мария жива. Я думаю, что он сам предпримет нужные нам шаги. Ну а мы поможем ему.

Оставшиеся пару минут до Кинг-Чарльз-стрит оба министра больше не разговаривали, пребывая в задумчивости и поглядывая из автомобиля на утренний Лондон.

В Омске же давно миновал полдень. С утра Маша отстояла утреню в Воскресенском соборе, чем была очень довольна. После завтрака она пообщалась с полковником Волковым, явившимся в гостиницу за распоряжениями, а затем закрылась в своем кабинете с Николаем, предусмотрительно выставив у дверей пост в лице Александры Александровны Теглевой. Та могла поклясться, что Маша и Николай не занимаются каким-нибудь непотребством, а что-то обсуждают – из-за двери слышались голоса. О чем идет речь, она разобрать не могла, но отдельные слова типа «кабинет министров» и «политическая программа» не оставляли сомнений о теме разговора. И вновь Теглева убеждалась в том, что Николай не тот человек, за которого себя выдает. От осознания этого факта у Александры Александровны разболелась голова, так как это входило в полное противоречие с тем, что Николай был безусловно братом Кати. Няне царских детей, проведшей 17 лет при императорском дворе, не составило большого труда «расколоть» деревенскую простушку от макушки до пяток и выведать у нее все о брате, включая и сведения о том, что Николай, например, никогда раньше не играл на гитаре. Лишь в одном случае Катя замыкалась, когда речь заходила о взаимоотношениях Маши и Николая. На все вопросы о возможном венчании (Александра Александровна не допускала даже мысли о том, что ее Маша может состоять в интимных отношениях с мужчиной вне брака) Катя отвечала неизменное: «Спросите у Марии Николаевны». Впрочем, ее молчание только подтверждало тот факт, что венчание все-таки было. И это только добавляло моральных мучений Александре Александровне, искренне не понимавшей, как царская дочь, внучка императоров и королей, сделала своим избранником простого мужика. Тот факт, что задолго до нее точно так же поступила дочь Петра Первого, да и сам Петр Первый, не постеснявшийся сделать русской императрицей чухонскую девку, взятую из-под солдатской телеги, мало ее утешал. Ну а очевидное раздвоение личности Николая вообще лишало ее сна. Раздавшиеся совсем рядом за дверью голоса вывели Александру Александровну из тяжких раздумий.

– Ну все, Коля, пусти, хватит!

– Нет, я еще за ушком поцелую!

– Да пусти же охальник, я… – фраза прервалась.

Потом последовали пара минут тишины, а затем вновь послышался Машин голос.

– Хватит, Коленька, ну пожалуйста, а то мы так никогда не остановимся…

«Да что он, лапает ее там, что ли? – возмутилась Теглева. – Мужлан, как есть мужлан!

Дверь распахнулась, выпуская довольного Николая, которого Александра Александровна встретила сердито-презрительным взглядом, и не менее довольную Машу, которая тут же чмокнула Теглеву в щеку со словами:

– Вы, Шурочка, наш ангел-хранитель!

Теглева возмущенно дернула плечами, но ничего не сказала.

Тем временем в городе в районе крепости начиналась суета. Досужий наблюдатель отметил скопление множества транспортных средств – от экипажей, на которых еще можно было передвигаться по не слишком заснеженным улицам, до различных повозок и извозчичьих санок. Собралась и довольно большая толпа народа, причем в основном женщины из благородных. Из тюрьмы выпускали арестованных в ночь на 4 ноября. Слышались радостные возгласы и женский плач.

Анатолий Пепеляев радостно вскрикнул, увидев в группе освобожденных своего брата. Они обнялись.

– Плохо выглядишь, – вздохнул Анатолий.

– Тюрьма не курорт, даже на четыре дня. Что произошло? Надзиратели отмалчивались, мы там сидели в полном неведении. Свершилось?

– Да, Витя, сегодня четвертый день царствования императрицы Марии Первой. Вот, манифест, – Анатолий протянул брату газету.

Виктор жадно схватил газету и быстро пробежал глазами текст манифеста.

– Сильно, – он помотал головой, – значит, мы все это время продолжали жить в Российской империи?

– То есть? – не понял Анатолий.

– Да вот же то место, где говорится о юридической ничтожности отречения Николая Второго. Если так, то юридически несостоятельно и все то, что было потом – все постановления, решения, законы, выборы. Все. Юридический вакуум, начиная с февраля семнадцатого и до сего дня. Зачем понадобилось нас арестовывать?

– Она боялась эксцессов, в первую очередь со стороны эсеров. Ну и решила загрести всех общим бреднем.

– Эсеров не освобождают!

– У нее на них почему-то очень большой зуб, даже больше, чем на большевиков. Что странно, но факт.

– Ого, – воскликнул Виктор, – ты уже подполковник! Только сейчас заметил. Она?

– Она. Вчера была присяга гарнизона, а затем совещание с военными, на котором и поздравила с подполковником, намекнув, что маршальский жезл я ношу в своем ранце.

– Я рад за тебя, а что… – Виктор Пепеляев не договорил, рядом с ним остановился полковник Волков.

– Господин Пепеляев, по указу государыни сегодня в пять часов пополудни вам надлежит быть в гостинице «Россия».

Третий день зал ресторана в гостинице использовался не по назначению. Как, впрочем, и сама гостиница. Грязнов подсчитывал убытки, но терпел, понимая, что все возместит сторицей.

К пяти часам вечера в ресторане собрались практически все министры так называемого Всероссийского правительства. Вернее говоря, бывшие министры бывшего правительства. Кроме них присутствовало несколько представителей омского политического бомонда. Бросалось в глаза полное отсутствие представителей партии эсеров, практически все находившиеся в зале были кадетами или областниками. Проведя четыре дня и четыре ночи в тюрьме, вернее в наскоро приспособленной для содержания арестованных казарме в крепости, все они были выбиты из своей привычной колеи. За несколько часов, прошедших после освобождения, они успели привести себя в порядок, поесть и, главное, узнать подробности происшедшего в Омске за эти четыре дня. Но обсудить эти события, а уж тем более выработать общую линию поведения в общении с императрицей не успели. За дверью раздался стук каблучков и в зал вошла Она.

На Маше была «матроска»: синяя юбка и блузка в морском стиле – обновка от Шаниной, которая всерьез взялась за пополнение гардероба царицы. Морской костюм удивительно шел Маше, великолепно сочетаясь с ее синими глазами, и делал ее еще моложе. Кроме того, он навевал воспоминания о детстве и отрочестве, о счастливых днях, проведенных на «Штандарте». Одеваясь, она покрутилась перед зеркалом, раскраснелась от удовольствия и так и предстала перед министрами – румяная и довольная, удивительно чарующе красивая.

Императрица села за стол напротив бывших министров и внимательно обвела их взглядом.

– Как дальше жить будем, господа?

Молчание было ей ответом.

– Неужто обиделись? Посидели под арестом несколько дней и обиделись? Я вот больше года под арестом просидела, а потом меня еще и расстреляли, и ничего.

– Мы вовсе не в обиде на вас, ваше императорское величество, – возразил Пепеляев, – мы просто не знаем, чего вы от нас хотите.

Императрица помолчала, тихонько барабаня ногтями по столешнице.

– Мне нужен кабинет министров.

– Правительство? – переспросил Вологодский.

– Кабинет министров, – повторила императрица ледяным тоном.

– И вы предлагаете нам войти в его состав? – спросил моложавый усатый мужчина плотного телосложения с буквально сократовским лбом.

– А вы против, Иван Иннокетьевич?

Николай не удивился. Он отлично знал, что Маша уже изучила почти всех министров в лицо. Тем более что этот, кажется, Серебренников, представлялся ей после литургии в Успенском соборе. А вот для самого Серебренникова то, что императрица запомнила его имя и отчество, явно было неожиданным.

– У вас есть какое-то внутреннее сопротивление по этому вопросу? Я знаю, что в прошлом вы член РСДРП, ныне областник, но вполне правых взглядов, не так?

– Так. Просто мне, и не только мне, кажется, что вы не с того начали.

– То есть?

– Вы начали с арестов, и многие наши коллеги, хоть и принадлежащие к другим партиям, по-прежнему в тюрьме. Нужны ли были эти ночные облавы? Неужели вы полагаете, что кто-то из нас стал бы вам мешать?

– Из вас – нет. А вот господа эсеры вполне могли. К вашему сведению, боёвка, то есть вооруженная боевая организация, есть только у них. А опыт террора весьма богатый. Вы же наверняка в курсе послания ЦК партии эсеров с фактическим призывом вооружаться и формировать боевые отряды, причем по партийному принципу. Более никто с такой инициативой не выступил, только эсеры.

Императрица опять помолчала, а затем заговорила вновь, но уже более жестким тоном.

– Да поймите же вы все, наконец, идет гражданская война, самая жестокая и самая кровавая из всех вариантов войн. Русские убивают русских. А вы размазываете интеллигентские сопли по щекам! Взрослые ведь люди. Или вы надеетесь, что большевики вас пощадят? Ну-ну, надейтесь. Посмотрите на меня! Они стреляли в голову моему 14-летнему брату, они кололи штыками меня и моих сестер! А вы все рассуждаете о демократии, о народоправстве, что можно делать, а что нельзя! Дорассуждаетесь, поставят вас к стенке и будет вам демократия с народоправством!

– Но ваше… – начал было Вологодский, но императрица оборвала его:

– Оставьте, Петр Васильевич! Мы не на приеме в Царском Селе, Мария Николаевна!

– Как вам будет угодно. Мария Николаевна, вы нам предлагаете действовать большевистскими методами, но тогда чем же мы будем отличаться от них?

– С чего вы взяли? – удивилась императрица. – Закон должен соблюдаться, причем для всех – от простого мужика до министра. Большевистские методы, упаси, боже! Впрочем, в идеологии, да! А вот в остальном – нет. Так что, господа, пусть последним беззаконием станут аресты 4 ноября. Возьму этот грех на душу. А сейчас – в Сибири военное положение, надеюсь, Манифест вы успели прочитать?

– И все-таки наши товарищи, Авксентьев, Аргунов, Старынкевич и другие сейчас в тюрьме, – обратился к императрице пожилой мужчина с бородкой и тщательно расчесанными усами.

– Будут сидеть! – Императрица хлопнула ладонью по столу. – Эсеры и большевики будут сидеть!

Стало тихо.

– Однако же условия содержания, – сказал Вологодский, прокашлявшись, – тюремный замок переполнен, камеры набиты людьми, ужасная антисанитария.

Императрица обернулась к Николаю, спокойно сидевшему на своем месте.

– Николай Петрович, будьте любезны, посмотрите, полковник Волков здесь?

Через минуту Волков стоял перед императрицей.

– Вячеслав Иванович, что там в тюрьме происходит? Почему она по-прежнему переполнена? Сколько арестованных освободили?

– Мария Николаевна, освободили примерно половину арестованных, что дало возможность очистить казармы в крепости. Теперь все арестованные в тюремном замке, но помимо арестованных 4 ноября, там большевики сидят и уголовники. Там ведь не только омские, и из других мест везут. Вот и переполнена тюрьма. Куда их девать?

– Расстрелять, – буркнул Николай.

– Что? – повернулась императрица. – Что вы предлагаете? Подойдите сюда!

Николай подошел.

– Я предлагаю перестрелять всех уголовников.

– Что вы такое говорите, Николай Петрович? – удивилась императрица. – Как это перестрелять?

– Молча, – ответил Николай, стараясь говорить по-простому. – Я чегой-то не понимаю. Манифест о военном положении есть? Так? Чего там сказано про всю энту шушеру? Правильно, к стенке без суда! Развел их Керенский, проходу нет! Значит, тех, кого на улице схватят, можно кончать, а тех, кто на нарах сидит, будем кормить за казенный счет, так?

– Все равно как-то это неправильно, – императрица передернула плечами. Министры ошарашенно молчали, Волков же даже повеселел от предложенной перспективы.

– Эх, Мария Николаевна, Мария Николаевна, – Николай развел руками, – ничему-то вас, господ благородных, жизнь не учит. Вы уж извиняйте, но вспомните внутреннюю охрану в Екатеринбурге! Сволота уголовная! Мало вам и сестрицам вашим, Царствие им небесное, от них доставалось?

Николай видел, как Маша сжалась вся. Неожиданное напоминание придавило ее. Ему было ее жалко, но сказать он был должен. Вот так при всех.

– Вспомните товарищей Ермакова и Леметина, якобы страдальцев от царского режима. Один за грабеж сидел, другой за изнасилование, гниды уголовные! А вы стесняетесь! Ведь с темнотой на улицу выйти нельзя. Пальба по всему городу! Да вам пострадавшие от этих тварей только спасибо скажут. Это же высшая мера социальной защиты! Защиты, понимаете? Только для большевиков уголовники социально близкие, а нам-то совсем наоборот!

– Я поддерживаю предложение Николая Петровича, – заявил Волков, – сразу полтюрьмы освободится!

– Хорошо, Вячеслав Иванович, – тихо вздохнула императрица, – не отмолить мне грехов…

Пройдя полдороги до двери, Волков остановился.

– А хоронить-то их где?

Императрица вновь с интересом посмотрела на Николая.

– Действительно, хоронить-то где, Николай Петрович?

– А чего их хоронить, – хмыкнул Николай, – в Иртыш и вся недолга! По весне сом жирнее будет!

Кто-то из министров охнул, кто-то закашлялся. Императрица обвела их взглядом.

– Что, не нравится? А давайте обсудим, господа, проголосуем! Какую-нибудь комиссию создадим, резолюцию примем…

– Ага, – перебил ее Николай, – а большевики нам на эту резолюцию печать поставят.

– Ну а теперь, господа, вам нужно определиться, со мной вы или нет. Кто не желает, может покинуть сей зал совершенно безбоязненно.

Один из министров, тот самый с бородкой и усами, встал.

– Позвольте откланяться.

– Странно, Александр Николаевич, – удивилась императрица, – не ожидала. Как-то это не вяжется с вашими энергичными действия в Томске.

– И тем не менее, с вашего позволения, я пойду.

– Воля ваша.

Тем временем поднялся еще один, очень интеллигентного вида, тоже с бородкой и усами. Лицо его показалось Николаю знакомым, и тут же он узнал его – Сапожников.

– Ну, это уже слишком! – возмутилась императрица и встала. – Ну ладно Готтенбергер, но вы, Василий Васильевич? Немедленно сядьте!

Растерявшийся Сапожников сел.

– Все решили меня бросить? – как-то совершенно по-детски спросила императрица. – Это нечестно, господа. Мне всего 19 лет, я одна не справлюсь!

– Ну что вы, Мария Николаевна, – поднялся Пепеляев, – мы с вами!

– Конечно, с вами, – поддержал его Михайлов.

– Тогда так, господа, вы все пока останетесь на своих постах. Во всяком случае, на ближайшее время. Вы, Петр Васильевич, примете дела у Готтенбергера.

– Я? – изумился Вологодский. – Министерство внутренних дел?

– Что вас пугает, вы же юрист!

– Но это же репрессивный аппарат! Мои принципы…

– Оставьте, Петр Васильевич! В вашем ведении будет уголовный сыск и обеспечение общественного спокойствия. Сажать в тюрьму своих коллег вам не придется. Во всяком случае, по политическим причинам. Господа, – императрица обратилась ко всем, – я жду от вас докладные записки по своим направлениям с описанием ситуации на сегодняшний день и вашими предложениями. Срок – к завтрашнему вечеру. Вечером вы, Виктор Николаевич, – палец императрицы уткнулся в Пепеляева, – принесете их мне.

– Почему я? – удивился тот.

– Потому что с этой минуты вы товарищ председателя кабинета министров.

– А кто же будет председателем? – поинтересовался Вологодский.

– Я! – спокойно ответила ему императрица.

После возникшей небольшой паузы, которая понадобилась министрам на осмысление этого факта, один из них поднялся. Его Николай не знал, впрочем, он не знал почти никого. Единственное определение, какое он мог найти – с усами и бородкой. Но оно мало что давало, поскольку так выглядели почти все.

– Прошу прощения, ваше… хм, Мария Николаевна! С вашего позволения, Шумиловский Леонид Иванович, министр труда. Вы позволите вопрос?

– Конечно!

– Насколько радикальными могут быть наши предложения? Как вы, например, относитесь к восьмичасовому рабочему дню?

– Я положительно отношусь к восьмичасовому рабочему дню, а также к ограничению женского и полному запрету детского труда. Более того, вам, уважаемый Леонид Иванович, в ближайшее время предстоит озаботиться разработкой Кодекса законов о труде, в который вы можете включить самые радикальные предложения. Моя поддержка будет вам обеспечена, поскольку я планирую превратить Россию в социальное государство.

Шумиловский так и замер с открытым ртом, впрочем, его коллеги выглядели не лучше.

– Я что-то не то сказала? – поинтересовалась императрица. – Что вы все замерли, как в немой сцене из «Ревизора»?

– У всех на уме один вопрос, Мария Николаевна, – насмешливо заговорил помалкивавший до сей минуты Михайлов, – только все боятся спросить.

– И какой же?

– Вы красная?

Императрица засмеялась, а потом, став серьезной, ответила:

– Когда-то обер-прокурор Синода Победоносцев говорил про мою тетю Ольгу, великую княгиню Ольгу Александровну, что она с краснинкой, по той лишь причине, что она легко и с удовольствием общалась с простыми людьми. На ее фоне я действительно красная, я бы даже сказала багрово-красная. Что же делать, если русский народ из всех цветов предпочитает красный. В таком случае и императрица должна быть красная. А то ведь опять расстреляют в каком-нибудь подвале.

– Это не смешно, Мария Николаевна, – тихо сказал Пепеляев.

– Не смешно, – согласилась императрица, – но что делать. Есть такой принцип – не можешь предотвратить, возглавь. Именно этим мы и должны руководствоваться. Однако же полагаю, что у нас еще будет время, чтобы обсудить все это.