VI

После встречи с императрицей министры разошлись не сразу. Пару минут все молчали, а потом опять подал голос Михайлов:

– Ну что, господа, как вам?

– Вы так ведете себя, Иван Андрианович, как будто знаете что-то такое, чего не знаем мы, – сердито глядя на него, произнес Вологодский.

– Я-то с ней пообщался раньше, и уже успел составить свое мнение, которое сейчас только подтвердилось.

– И в чем же оно заключается? – иронически заметил Вологодский. – Помнится, вы что-то говорили про великое царствование.

– Я не откажусь от этих слов, – улыбка слетела с лица Михайлова, оно стало серьезным, – и вот что я вам скажу, господа. Всем известна истина, что природа отдыхает на детях. Так вот, природа отдохнула на ее отце, а с ней все в порядке. Статью она пошла в деда, а умом и в деда, и в бабушку.

– Мне ясно одно, – задумчиво сказал Пепеляев, – время разглагольствования кончилось. Судя по всему, государыня намерена править жестко, и нам, господа, придется попотеть. Ее поддерживают армия и казачество, что весьма немало для начала. Отменив вторую волну мобилизации, она станет популярной среди крестьян и собьет протестную волну.

– Она хочет отменить мобилизацию? – удивился Устругов.

– Уже отменила, Леонид Александрович. Об этом мне сказал мой брат и подтвердил Иванов-Ринов, с которым я успел поговорить по телефону.

– Кстати, почему его не было сегодня с нами? – спросил кто-то.

– Он был с военными, а кроме того, свой пост он занимает временно, – заметил Михайлов.

– Почему временно?

– Императрица дала телеграмму вслед Гришину-Алмазову с просьбой вернуться.

– Это было бы очень неплохо!

– Не то слово! Гришин как министр даст сто очков вперед Иванову-Ринову.

– Что характерно, господа, – усмехнулся Михайлов, – телеграмму императрица дала на второй день своего пребывания в Омске. Понимаете, она за один день сумела разобраться в ситуации. Это, к слову, о великом царствовании…

– Хорошо, Иван Андрианович, убедили, – Сапожников обвел всех взглядом, – не будем больше дискутировать. Давайте исходить из того, что эта молодая девушка, волей Господа ставшая нашей императрицей, знает, что делает. Опыта управления у нее нет, но по большому счету его нет и у большинства из нас. Мы все дилетанты. Значит, учиться будем вместе. У нас впереди трудный день. Предстоит многое обдумать и внятно изложить.

– Вот именно, – вздохнул Пепеляев, – давайте расходиться, господа. Время действительно не терпит.

– Но все же с уголовниками как-то не то, неправильно это, – произнес, поднимаясь, Тельберг, – без суда.

– Да бросьте вы! – взорвался Михайлов. – То вы кричите: «Когда порядок наведут? По городу ходить небезопасно!» А теперь вам жалко их стало! Вы это моим знакомым расскажите, у которых чуть ли не среди белого дня дочку-гимназистку в какой-то двор затащили и там надругались! Девочке шестнадцати еще не было! Она повесилась потом, а мать ее умом двинулась! Судить их? Правильно сказал господин Мезенцев – высшая мера социальной защиты! Ликвидация преступности путем физического устранения преступников! Или одумайся, или к стенке! Гражданская война, господа, тут не до сантиментов!

– Хорошо бы было, если бы государыня так же жестко с ворами-интендантами разобралась, – оставил за собой последнее слово Тельберг.

И как накаркал…

Наутро, когда Николай заглянул в гостиную Машиного номера, он обнаружил там разложенные на диване защитные меховые куртки импортного покроя – парки. Довольная Шанина объясняла женщинам и нескольким офицерам во главе с Деллинсгаузеном преимущества этого вида одежды.

– По теплу, как бекеша, но легче и свободней. Много карманов, капюшон. Вещь универсальная – подойдет и мужчине, и даме. Вот Марии Николаевне, например, для прогулок верхом – легко и тепло, капюшончик накинула и головка в тепле.

Николай примерил парку – действительно свободно, движения не стеснены. И для скрытного ношения оружия подходит значительно лучше бекеши.

Из своей спальни в сопровождении Катюхи и Лизы вышла Маша.

– Какое чудо, – воскликнула она, примеряя парку, – откуда это?

– Три вагона из Владивостока пришли с парками этими, – поведала Шанина.

– Куда пришли? – продолжая вертеться около зеркала, поинтересовалась Маша.

– Да на склады интендантские, – ответила Шанина и осеклась.

– Что? – Императрица обернулась и, перестав улыбаться, уставилась на купчиху быстро начавшими темнеть глазами.

В гостиной стало тихо. Шанина, покрываясь холодным потом под взглядом императрицы, мягко повалилась ей в ноги.

– Государыня, простите Христа ради!

– Говорите! – Императрица смотрела на нее, как удав на мышь.

Шанина была умной женщиной (глупая не стала бы самой богатой купчихой и предпринимательницей Омска), а поэтому без всякого зазрения совести сдала всех интендантов военного ведомства, с которыми имела дело. Рассказала все, что знала о распродаже обмундирования, амуниции и продовольствия.

– А ведь верно, – вклинилась в ее рассказ Катюха, – на базаре и шинелями новыми торгуют, и обувкой и этими… как их, во – касервами.

– Консервами, – поправил сестру Николай.

– Ну я и говорю…

– Мария Александровна, – императрица говорила тихо, но от этого Шаниной стало еще страшнее, – только то, что вы поддерживали меня с момента моего появления в Омске, удерживает меня от расправы. Мое отношение к вам не изменится, но это в первый и последний раз. Делайте выводы.

– Да, да, государыня, я все поняла, бес, бес попутал!

– Знаю я, что это за бес! – усмехнулась императрица.

Шанина и сопровождавшая ее девушка из магазина, полумертвая от страха, стали собирать парки.

– Одну оставьте, – вновь усмехнулась императрица, – для Николая Петровича.

После завтрака она вызвала Волкова.

– Я хочу объехать склады военного ведомства, – заявила императрица.

– Дело хорошее, но в бухгалтерии ихней мы вряд ли разберемся. Если приглашать кого-то из интендантского управления военного министерства, то о вашем визите сразу будут знать на всех складах.

– А если поймать на горячем? – поинтересовалась императрица.

– Разве что. Поехали!

Императрице подогнали санки, в которые кроме нее загрузились Николай и еще два офицера охраны. Сопровождала выезд казачья полусотня во главе с Волковым.

Снега на улицах было уже довольно много и санки бежали быстро. Мелькнул Железный мост через Омь, Дворцовая улица, справа потянулось длинное здание Кадетского корпуса, слева – Никольская площадь. На Атамановской улице и народу и разного рода повозок было побольше.

– Посторонись, – кричали казаки, скакавшие впереди царских санок.

Кони ржали, люди шарахались, не понимая, в чем дело. Совсем не так должен был в их разумении выглядеть царский выезд. А тут не поймешь, кто и едет.

Николай, сидевший рядом с Машей, чувствовал ногой ее горячее бедро. Он скосил глаза, и до тоски ему захотелось расцеловать порозовевшие от мороза щечки любимой, накрыть поцелуем сочные губы. Он тяжело вздохнул. Неожиданно почти в унисон ему вздохнула и Маша, видимо, подумавшая о чем-то подобном.

Санки проскочили огромную площадь перед зданием Управления Омской железной дороги и свернули с Московской прямо в какие-то ворота.

«Да это же склады Минбороны на Карла Маркса», – подумал Николай, удивленный отсутствием охраны.

Склады выглядели весьма внушительно – больше десятка кирпичных добротных пакгаузов занимали огромную территорию. Возница натянул вожжи.

– Куда дальше-то, государыня?

Императрица указала рукой на пакгауз, возле которого несколько мужиков, совершенно не похожих на солдат, грузили ящиками пару саней.

– Что грузим? – спросила она, когда санки остановились возле грузчиков.

– А вы, барышня, с какой целью интересуетесь? – ответил грузный красноносый мужик, одетый получше других и в работе не участвовавший.

– Барышня! – Волков наехал на мужика конем. – Шапку долой перед государыней!

Но мужик уже сам понял, что тут что-то не то – обычные барышни в сопровождении казачьих полусотен не разъезжают.

– Да мы чё? Мы завсегда! – воскликнул он, становясь на колени. За ним, срывая с голов треухи, последовали остальные.

– Что грузим?

Николай соскочил с санок и быстро вскрыл финкой крайний ящик с четко видными надписями на английском языке.

– Консервы, государыня! – он подкинул рукой увесистую жестяную банку.

– Куда вез? – Николай пнул ногой мужика.

Как и в случае с Шаниной, мужик, оказавшийся мелким купчиком, не заставил себя просить дважды и облегчил душу. Схема в общем-то была простой – товар с военных складов тупо везли на базары в Омске и окрестностях. Сбиваясь в обоз из двух десятков саней, добирались и дальше – до Акмолинска и Павлодара. С реализованного товара платили интендантам немалый процент.

– Жадные оне, – стонал купец.

Вытащенный из пакгауза «жадный» – весьма упитанный земгоровский поручик, выбрал явно неправильную тактику поведения. Ему бы повиниться, повалиться матушке-государыне в ножки, может и пронесло бы. А он, дурак, начал довольно заносчиво все отрицать, чем и вывел императрицу из себя. Николай только и успел заметить, как у Маши задергалась щека, но среагировать не успел. Она вырвала из руки Волкова нагайку и, рыча что-то нечленораздельное, из которого понятными были только слова «м*дак», «бл**ий сын» и «сука», стала не разбирая хлестать поручика нагайкой. Когда Николай, стряхнув с себя оцепенение, бросился к ней и, перехватив руки, прижал их к телу, Маша, извернувшись, еще дважды ударила стоявшего на четвереньках земгусара ногой в печень.

Оттолкнув Николая, она подошла к бледному Волкову.

– Генерала Будберга сюда!

– Он-то при чем? – удивился полковник.

– Тыл фронта – это верст сто, не более, – сказал Николай.

– Тогда Иванова!

– Мария Николаевна, – Волков вытер лоб, – полагаю, склады в подчинении командующего Западно-Сибирским военным округом генерал-майора Менде.

– Обоих сюда! – в Машиных глазах плескалось бешенство. – И быстро!

– Может, лучше в гостиницу, – предложил Николай, – там теплее.

– Сюда! – Маша посмотрела на него черными от гнева глазами и тихо добавила: – Не зли меня, Коля.

– Понял, не дурак, – Николай отошел в сторону.

Ждать пришлось недолго – через полчаса оба офицера стояли перед императрицей.

– Как вы все это объясните, Павел Павлович? – она с трудом сдерживала гнев.

– А что я? – включил дурку Иванов-Ринов. – Это епархия генерал-майора Менде.

– А вы что, не военный министр? Не рано ли полномочия сложили? – Императрица сорвалась на крик. – У вас под носом воруют! Почему не отправляете грузы на фронт? Вам что, погоны надоели? Что вы все крайнего ищете? Что молчите? Сказать нечего?

Иванов покраснел, как вареный рак. Так на него уже давно никто не кричал. Ладони рук сделались потными, лицо наливалось гневом. Но ответить дерзостью не посмел, видел, что казаки на стороне государыни – на фронте натерпелись от интендантов.

– Никак нет, ваше императорское величество, погоны мне не надоели!

– Тогда разберитесь лично, слышите, полковник, лично! Виновных найти и наказать! Потом доложите!

– А вы что же, господин генерал-майор, – императрица повернулась к Менде, – вы начальник военного округа?

– Так точно! – У Менде при виде глаз императрицы засосало под ложечкой.

– А кто у вас в штабе отвечает за снабжение?

– Я! Я начальник снабжения Сибирской армии.

– Браво! – Императрица пару раз хлопнула в ладоши. – На ловца и зверь бежит. Жду вас через час у себя в гостинице с подробным докладом о положении дел.

Проводив глазами санки с государыней, Иванов зло сплюнул на снег.

– Облагодетельствовала!

От пережитого унижения у него судорожно сжимались кулаки. Наедине сам с собой Иванов-Ринов старался быть честным – ну не хватал он звезд с неба, недостаточным было образование и быстротой ума похвастать не мог. Если бы не революция, то его потолком была бы должность командира полка. Но на людях включалось болезненное самолюбие, завышенные амбиции. Отсюда и постоянно нахмуренные брови и неулыбчивое лицо. Его побаивались даже старшие в чине, побаивались и не решались связываться, а эта…

Он гнал, гнал прочь крамольные мысли, кусая губы, сдерживал готовые сорваться с них ругательства, и уговаривал себя:

– Ей можно! Только ей! Другого зарубил бы на месте! А ей можно! Ей все можно!

Но гнев, душивший его, должен был найти выход. Прибывшая дежурная сотня частым гребнем прочесала склады, сгоняя к нему интендантов. Тех, кто, почуяв беду, успел скрыться, искали по домам. Доставили и начальника складов. Подъехали и присланные уехавшим Менде два офицера из управления снабжения. Пошли по пакгаузам, изымали документы, проверяли, считали. От масштабов воровства у Иванова волосы встали дыбом. В ином состоянии он, может быть, поступил бы иначе. Но после утренней выволочки… Семь интендантов повесили прямо на арке ворот со стороны Московской улицы, еще пятнадцать человек Иванов велел высечь. А потом его понесло. Опечатав пакгаузы и выставив караул, он поехал через весь город на пороховые склады. Там выявилось хищение оружия – интенданты продавали винтовки мужикам. Старые, конечно, «Бердана № 2», но ведь винтовки! И тут казаки, войдя во вкус (интендантов действительно не любил никто), по его приказу повесили еще двоих и пятерых высекли. Гнев ушел, а пока он ехал к гостинице «Россия», наступила даже какая-то апатия.

У входа в гостиницу, в распахнутой шинели на морозе, стоял Менде, вопреки негласным правилам, запрещавшим офицерам курить на улице, пытаясь зажечь папиросу. У него не получалось – дрожали руки. Иванов щелкнул зажигалкой.

– Как дела, Михаил Константинович?

И осекся – на Менде лица не было.

– Стыдно, ох как стыдно, – каким-то не своим голосом простонал генерал.

– Да что такое? Она что, оскорбила вас? Кричала?

– Ни в коем случае! Что вы? – генерал жадно затянулся. – Наоборот, разговаривала тихо, и даже с грустью какой-то. И от этого было еще хуже! Понимаете, Павел Павлович, мы как-то слишком успокоились, что ли. Прогнали большевиков из Сибири и успокоились. Фронт где-то далеко, в Омске глубокий тыл, ну и все такое… Спокойная жизнь. Рестораны, театры, варьете всякие, кокотки на улицах… А ведь еще ничего не закончилось! И крови еще прольется ого-го! Она это понимает! Казалось бы, после того ада, из которого она вырвалась, гуляй – не хочу! Возможности ведь есть – рестораны, театры, синема! Не Петербург, конечно, но… Никто бы и слова не сказал! А она себя взнуздала, сейчас сидит, работает, бумагами весь стол завален, и глаза красные, спит, видно, мало. Ей помогать надо, а мы… Эх! Стыдно, Павел Павлович! Она сказала: «Министерство здесь, штаб округа, как же так, у вас под носом воруют, а вы? А если бы я не поехала на склады, так бы и продолжали воровать? А вы штаны просиживать?»

Генерал отшвырнул папиросу, застегнул шинель.

– Идите, голубчик, не буду вас задерживать, доложитесь. А я в штаб – кончилась спокойная жизнь. Не позволит она нам жирком обрастать. Хозяйка!

Выслушав доклад Иванова-Ринова, императрица ошалело уставилась на него.

– Как это повесили?

– Обыкновенно, на воротах!

Императрица круглыми от изумления глазами смотрела на военного министра.

– Но я не приказывала!

– А мне и не нужно вашего приказа. Я действовал на основании Манифеста о военном положении. Там черным по белому написано: «Взятых с поличным расхитителей казенного имущества предавать смертной казни на месте, без суда». Вот я и предал! Манифест ведь вы издали, ваше императорское величество?

– Да…

– Ну так в чем я тогда провинился?

– Но сечь офицеров?

– Высек я земгусаров, с них не убудет! Зато теперь воровать побоятся! Только кого на место казненных? Где взять честных интендантов? – усмехнулся Иванов.

– Надо привлечь к этой работе офицеров-фронтовиков, не годных к службе из-за ранений. Увечных, инвалидов…

– Думаете, справятся?

– А почему нет? Вон поручик Попов, без руки служит в моей охране, а здесь интендантство. Справятся, не бог весть какой ребус. Зато воровать не будут и другим не дадут.

Проводив Иванова, Маша, откинувшись на спинку кресла, несколько минут сидела с закрытыми глазами, приходя в себя от его доклада. Скрипнула дверь.

– Э-гм, Мария Николаевна, – кашлянул Волков, – будут какие-либо распоряжения?

– Вот видите, Вячеслав Иванович, – она грустно улыбнулась, – еще девять душ на моей совести.

– Да будет вам! Если бы я стал считать, сколько я душ загубил…

– Но вы убивали врагов! – перебила его императрица.

– Так эти хуже врагов! Они у своих воровали!

Он внимательно посмотрел на ее красные, как у кролика, глаза.

– Мало вы отдыхаете, Мария Николаевна! Нельзя так!

– Некогда отдыхать. Вы же видите, сколько самой приходится делать. Потом выспимся, когда-нибудь, – императрица вздохнула, – а вот в баньку я бы сходила.

– Так в чем же дело? У меня банька хоть куда, да и протоплена уже – суббота ведь. Бросайте дела, сейчас возок подгоним и айда!

– Действительно? – Императрица вскочила. – Тогда надо позвать Николая Петровича, Катю, ну и Марусю вашу, конечно! Пусть хоть с матерью повидается, а то с понедельника при мне!

До особняка Волкова на Фабричной улице доехали быстро. Баня находилась во внутреннем дворике, и Маша с Катей направились прямо туда. Маруся побежала в дом распорядиться насчет полотенец, халатов и прочего необходимого для бани. Волков отпустил казаков и, отвечая на вопросительный взгляд Николая, сказал:

– У меня в доме всегда дежурит десяток, не беспокойтесь.

Поднявшись на второй этаж, они оказались в довольно большой гостиной. Николай от неожиданности остановился. За накрытым столом расположилась мужская компания, в которой выделялись флотские – адмирал Колчак, капитан 1-го ранга Тимирев и еще какой-то каперанг, незнакомый Николаю. Остальные были казаками – Оглоблин, Дутов и Семенов. Судя по лицам, все они уже отдали должное волковской баньке и сейчас отдыхали за самоваром. И не только… На диване располагались единственные женщины в компании – супруга Волкова Анна Сергеевна и баронесса фон Буксгевден.

– Слава, – поднялась навстречу мужу Анна Сергеевна, – я ничего не поняла, прибежала Маруся, носилась тут как смерч, что-то говорила про государыню! Что случилось?

– Ничего, Аннушка, – улыбнулся Волков, – государыня в нашей бане.

– Как в бане? – удивилась Анна Сергеевна. – У нее в «России» разве ванны нет? Такой роскошный номер.

– Так она не мыться, она париться приехала!

– Париться? – изумилась Волкова. – Императрица?

– Ты так удивляешься, как будто императрица не человек. Да, париться! Ей, оказывается, нравится!

– Это ее Катюха втянула, – усмехнулся Николай.

– Да, господа, – спохватился Волков, – кто-то не знаком с господином Мезенцевым?

– Капитан 1-го ранга Смирнов Михаил Иванович, – поднялся незнакомый каперанг, протягивая Николаю руку, – наслышан о вас. Весьма приятно познакомиться.

– Пожалуйте к столу, граф, – пригласила Волкова.

Николай поморщился.

– Анна Сергеевна, право же не стоит называть меня графом. Ей-Богу, как-то не по себе.

– Но государыня ведь возвела вас в графское достоинство?

– Возвела, да. Но какой из меня граф, если крестьянское происхождение из ушей лезет.

– Не переживайте, тут половина присутствующих не может похвастать знатностью, – рассмеялся Дутов.

Распахнулась дверь и в гостиную влетела Маруся, растрепанная и вся в слезах.

– Господи, Маруся, что случилось? – ахнула Анна Сергеевна.

– Мама, мама! Я разревелась, и они меня прогнали! Это ужасно! Я не могу! – рыдала девушка. – На ней же живого места нет! Она вся изранена! Боже, боже мой! Такой ужасный шрам на боку!

– О, господи! Ну успокойся же, девочка моя! У кого шрам?

– У Маши! – Маруся даже не обратила внимание, что при посторонних назвала императрицу по имени. Но остальные обратили, а Волков, покраснев, стал дергать себя за ус.

За столом повисло молчание.

– Действительно все так плохо, Николай Петрович? – негромко спросил Колчак.

– Маруся немного преувеличивает, живого места там достаточно, – Николай умолк, увидев гневный взгляд Софьи Карловны.

– Не забывайтесь, Николай Петрович, вы говорите об императрице! – Баронесса поджала губы. Ох, не нравился ей этот плебей и уж тем более его близкие отношения с Мари.

– Постараюсь, – Николай выдержал сердитый взгляд баронессы и неожиданно разозлился. – Софья Карловна, я понимаю, что вам не по себе от мысли, что именно я тот единственный мужчина, который видел самодержицу Всероссийскую абсолютно голой, но что поделать? Не только видел, но и держал в руках, а потом уже на заимке, когда она была в беспамятстве, обтирал влажной тряпицей и, уж простите великодушно, утку из-под нее выносил.

Баронессу передернуло.

– Ну, это вы слишком, – вздохнула Волкова, – к чему такие подробности?

– Конечно, ни к чему, – согласился Николай, – просто не надо искать в моих словах что-то оскорбительное для Марии Николаевны. Поверьте, когда я вытащил ее из шахты, я как-то совсем не думал, что передо мной царская дочь. Я видел истекающую кровью несчастную девушку, которой угрожала смертельная опасность. И кровь у нее была красная, как у всех. И не до политесов тут было. Да и Пажеский корпус я не заканчивал, знаете ли. Церковно-приходская школа, ремеслуха при заводе и запасной батальон – вот и все мои университеты.

Николай помолчал.

– А что касается ран Марии Николаевны, – он перевел взгляд на адмирала, – две огнестрельных раны, колотая и скальпированная от удара прикладом по голове.

– Какой кошмар! – Волкова схватилась за щеки.

– Как же ты донес-то ее, Николай Петрович? – поинтересовался Волков.

– Как-то донес. Хотя надежды, честно говоря, было мало. Нательную рубаху разорвал, кое-как раны забинтовал, чтоб меньше кровили, завернул в какое-то тряпье, на плечо взвалил и понес. Прямиком через болото. Я там сызмальства все тропки знаю. Но пару раз все равно сбивался, несколько раз падал. Тут главным было голову ее кверху подымать, чтоб не захлебнулась. Так и ввалились на двор – чудище, в жиже болотной перемазанное, на одном плече такая же грязная девушка, да еще и в крови вся, на другом – винтовка. Во дворе сестренка Настенька двенадцати лет, увидала – глаза круглые сделались, да как заорет. – Николай усмехнулся. – Да что сестренка, батя у повети сидел, хомут чинил, меня увидал, да так и замер с открытым ртом.

– Представляю себе, – рассмеялся Волков.

– Только мама и узнала сразу и сразу все поняла. Знала ведь, где служу, ну и сложила два и два.

Волкова поставила перед ним стакан с чаем, пододвинула тарелку с выпечкой.

– Кушайте, у нас все по-простому. Может быть, выпить хотите.

Николай отказался. Он надеялся и сам попариться в баньке, а потому от алкоголя воздержался. За чаепитием беседа продолжилась.

Девушки появились спустя час. Не разобравшись, они ввалились в гостиную в чем были – в халатах и тюрбанах из полотенец. Обе ахнули. Видно было, что такого обилия гостей они не ожидали. Мадам Волкова, замахав руками, бросилась им навстречу.

– Не сюда, не сюда! Маруся, ну что же ты? – она потащила обеих девушек куда-то вглубь дома.

– Я-то могу попариться? – поинтересовался Николай у Волкова.

– Конечно! Пошли, я тоже сегодня еще в баньке не был!

Вскоре императрица вновь появилась в гостиной уже в платье и причесанная. Общий вздох вырвался у мужчин – Маша просто светилась изнутри, розовая кожа щек казалась прозрачной, глаза сияли.

– Здравствуйте, господа! – Она подала всем руку для поцелуя. Колчак представил ей Смирнова.

Императрица быстро и внимательно посмотрела не него.

– Александр Васильевич рекомендовал мне вас на должность командующего Амурской флотилией.

– Да, – ответил Смирнов, – он уже поставил меня в известность.

– Вы не против?

– Как я могу быть против? – удивился офицер. – Мой долг повиноваться. Приказывайте, ваше императорское величество!

– Давайте без этикета, господа, мы в домашней обстановке и все в гостях у любезного Вячеслава Ивановича и Анны Сергеевны. Банька у вас Анна Сергеевна – чудесная. Я раньше была не большой охотницей. Это вот Катя меня пристрастила.

Она повела носом и с виноватой улыбкой осмотрела стол.

– Очень кушать хочется!

Началась суета, горничная вместе с Анной Сергеевной и Марусей обновляли закуски, но Машу это мало интересовало – не обращая ни на кого внимания, она загрузила свою тарелку и начала с аппетитом поглощать еду. Катя не отставала от нее. Выглядело все это довольно комично и вызвало улыбки окружающих, кроме, пожалуй, Софьи Карловны, сердито взиравшей, как девушки уплетают за обе щеки, мало соблюдая приличия.

Утолив голод, императрица откинулась на спинку стула.

– Господа, завтра после молебна я надеюсь встретиться со всеми вами, разве что кроме Александра Васильевича. Обсудим все вопросы, а в понедельник вам пора разъезжаться. Ни дела, ни время не терпит.

– Так мы только и ждем встречи с вами, – ответил Дутов, – получим напутствия, указания и поедем.

Остальные согласно закивали головами.

Маше хотелось спать. Она осоловела после бани и еды, и сейчас с трудом сдерживалась, чтобы не зевнуть.

– Мария Николаевна, – обратилась к ней Волкова, все видевшая и понимавшая, – я думаю вам не стоит ехать в гостиницу, поздно уже, темно совсем, да и холодно. У нас места предостаточно, оставайтесь у нас.

– Но завтра же молебен, – попыталась возразить Маша.

– Ну и что? Отсюда и поедете. Если вдруг надо будет заглянуть в гостиницу, так это по дороге.

Следующий день, воскресенье 10 ноября по вновь введенному указом императрицы григорианскому календарю начался с молебна. Точнее говоря, в Успенском соборе Омска были отслужены литургия и молебен о ниспослании Божией помощи в трудах Ее Императорскому Величеству Марии Николаевне. В богослужении участвовали архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр, архиепископ Симбирский Вениамин, епископ Самарский Михаил, епископ Семипалатинский Киприан и отцы-настоятели городских церквей. Перед началом молебна архиепископ Сильвестр сказал слово о значении единоличной власти, как в государстве, так и в церкви.

В соборе яблоку негде было упасть. В основном присутствовали военные с чадами и домочадцами, но много было и чиновников, представителей купечества и просто лучших граждан города. Отдельную кучку образовали пока еще официально не назначенные министры и политические деятели.

Впереди всех, уже на своем законном месте стояла императрица в скромном суконном пальто с беличьей горжеткой (всего-то!) и, о ужас, в крестьянском домотканом платке. Большинству присутствовавших в соборе дам, одетых не в пример богаче, стало как-то неуютно.

В центре внимания были и сопровождавшие государыню лица. И если ее телохранитель был уже знаком многим, то величественную и строгую баронессу фон Буксгевден большинство видело впервые. Рядом с ней за спиной императрицы стояли две девушки, в одной из которых многие узнавали Марусю Волкову.

По завершении молебна императрица подошла к архиепископу за благословлением.

– Грешна я, отче!

– Все мы не без греха! А в чем же ты грешна, дочь моя?

– Отец Сильвестр, я в храм божий хожу редко. Мне это непривычно! Раньше я и к обедне ходила, и к всеношной, каждый день!

– Раньше – это когда?

– Как когда? – Маша растерялась. – Раньше, отче, до революции, в Царском Селе.

Отец Сильвестр внимательно посмотрел на нее.

– А что ты еще делала раньше? Из чего складывался твой день, например, в шестнадцатом году?

– Ну, я не знаю… Ходили в церковь, завтракали или сначала были уроки, а потом ходили в церковь, ездили в лазарет.

– Каждый день?

– Нет, не каждый, Ольга с Татьяной – каждый, они работали сестрами милосердия, а нам с Анастасией не разрешили. Мы посещали раненых, разговаривали с ними, старались развлечь. Но не каждый день.

– Если не ездили в лазарет, что делали?

– Катались на тройке или моторе, гуляли, делали уроки, ужинали, слушали музыку, бывали в концертах, – Маша пожала плечами, – все, наверное.

– Понятно, – отец Сильвестр кивнул головой, – ты вела, в общем-то, праздную жизнь, жизнь, не обремененную заботами о ближнем, о хлебе насущном. В том нет твоей вины, по-другому и быть не могло у царской дочери. Но сейчас все изменилось – ты взвалила на плечи такую ношу, что не каждому мужчине по плечу. Вот и нет у тебя времени. Чем ты собираешься заниматься сегодня, в воскресенье?

– Мне надо встретиться с казачьими атаманами, потом с министрами. Они подали мне записки по своим министерствам, вот и надо будет все это обсудить с каждым.

– С каждым, понятно. А сколько их?

– Кажется, десять или двенадцать.

– А атаманов?

– Четверо.

– И сколько ты планируешь потратить на каждого?

– Не знаю. Час, наверное…

– Бог мой, – ахнул отец Сильвестр, – и ты переживаешь, что у тебя не хватает времени на посещение храма Божьего! Ты хоть спишь?

Маша потупилась.

– Послушай меня, дочь моя, церковь у нас теперь от государства отделена, Государь уже не является главой церкви, у нас теперь Патриарх. А стало быть, и императорский указ об обязательном посещении церкви не действует более. Неразумный, надо сказать, указ.

– Почему?

– Сама посуди, если человек работает, когда ему на службу ходить? Ему в присутствие надо, если чиновник, мастеровому на завод. А крестьянину летом в страду, когда каждый день, каждый час дорог, когда в церковь-то ходить? Главное-то в другом, ты молитву Божию не забываешь?

– С нее начинаю день, ей и заканчиваю! Как же можно без молитвы?

– Вот и хорошо! Значит, Господь тебя слышит! А в церковь что же, будет время – придешь, а в иные дни я за тебя помолюсь. Не печалься о том, нет тут греха!

– А в том, что я людей приказала убить?

– Каких людей?

– Ну, заключенных, и вчера интендантов повесили.

– Так, давай разбираться. Интендантов вешал Павел Павлович, он мне еще вчера все рассказал. Это его решение, тут твоего греха нет. Да и то сказать – воры ведь! Люди стыд потеряли и совесть! Может, Иванов и перегнул палку, но время нынче такое – по-другому нельзя!

– Но ведь все думают, что это я!

– Пусть думают! Бояться будут, царицу должны бояться! Уважать должны, любить и бояться! А иначе… Сама видишь, что иначе.

– А заключенные? Я думала, Николай и Волков не всерьез, а они…

– Ты кого жалеешь? Ты хоть знаешь, кто там сидел? Каторжники, убивцы, отродья рода человеческого! Их мерзавец Керенский освободил, даже с бессрочной каторги! Кандальников! Ты что думаешь, они встали на путь исправления? Нет, они снова пошли убивать и грабить!

– Но ведь Божьи души…

– Где ты там души нашла? Нет их там – звери в человечьем обличье! Но если ты сие благое дело за грех почитаешь, то я тот грех тебе с чистой душой отпускаю! Время сейчас такое, суровое, жестокое время. И решения тебе порой придется принимать жестокие, и смертные приговоры подписывать. Тут главное, умом все это понимать и делать, но душой не черстветь, не ожесточаться. Впрочем, зачем я это тебе говорю, если ты даже после… – отец Сильвестр запнулся, – словом, после всего, что пережила, не ожесточилась.

Он притянул императрицу к себе за плечи и поцеловал в лоб. Размашисто перекрестил.

– С тобой Бог и Царица Небесная! Помни об этом!

– Спасибо, отче! – Маша поцеловала руку архиепископу и пошла к выходу из собора.