Глава 22

Макс

Воскресное раннее утро, а я уже на работе. Завтра предстоит несколько встреч, стоит подготовиться. Уверен, сотрудничающие с нами компании пойдут навстречу. Но это бизнес и здесь даже на друзей не всегда можно положиться. Лучше перестраховаться, чтобы не было неожиданных, неприятных сюрпризов.

Настораживает паника, откуда-то взявшаяся у инвесторов. Есть подозрения, что за падением акций стоит Герцен. Бизнес у него развалился, но связи-то остались. Сказанное в нужных кругах слово могло привести к подобным последствиям.

Утром отправил Саше сообщение. Уже обед, а она до сих пор не прочла. Вроде не в первый раз, но сегодня воскресенье, занятий нет.

«Чем она там занята?»

До трех часов дня набрал ей раз десять, ни на один звонок она не ответила. Механически выполняешь работу, общаешься с юристами, а из головы не выходит: «Что на хрен происходит?».

И этот вопрос я задаю не Саше. Меня интересует, что происходит со мной. Почему я заставляю себя о ней не думать и сосредоточиться на делах.

«Где она ходит и почему не берет трубку?»

«Ладно, надо будет — перезвонит»

Проходит час. Я реагирую на каждый входящий вызов. Даже в выходной мой телефон не умолкает, но Котенок до сих пор не позвонила. Когда приходит сообщение, что она снова в сети, тут же набираю. И снова длинные гудки и тишина.

Через двадцать минут Саша перезванивает. Я сижу в кабинете с Ромкой. Можно отклонить вызов и поговорить потом, но мой мозг может треснуть в любую секунду от всякой заползающей в него ерунды. Расслабиться и сосредоточиться на работе не получается: я постоянно мыслями возвращаюсь к ее странному поведению.

— Привет, Максим!

Слышу ее голос и вместо того, чтобы успокоиться, еще больше напрягаюсь.

— Что с телефоном, Саша? — не получается говорить спокойно. Ее отстраненность и холодность вызывают бурю неприятных чувств, которым я не могу дать название.

— А что с ним? Все в порядке, просто батарейка села.

«Просто села батарейка?! Все в порядке?»

Холодность в ее поведении меня замораживает. Я тупо не понимаю, что случилось с моей девочкой.

— Вернусь через десять минут! — кидаю Ромке и выхожу из своего кабинета, не оглядываясь на друга.

Он никак не комментирует, но я уверен, что мне удалось оставить его в недоумении.

— Объяснишь свое настроение? — выходя в коридор, задаю вопрос. Резкость в моем тоне, на мой взгляд, оправдана. Я целый день не мог до нее дозвониться, а сейчас она разговаривает со мной так, словно позвонил случайный прохожий.

— Максим, я не хочу об этом сейчас говорить. Много чего сегодня произошло, мне сначала надо обо всем этом подумать, — спокойно, я бы сказал, скорее устало, произносит Саша.

— Ты пытаешься сейчас сказать: не лезь в мои дела? Какого хрена я до тебя не могу дозвониться целый день?! Что-то с тобой происходит, но ты не считаешь нужным со мной этим поделиться?!

Не кричу, но каждое слово произношу с нажимом, выделяя интонацией возмущение. Будь это кто-то другой, я бы уже давно забил и не вспомнил. Да я бы так не переживал, окажись это другая! Она одна в этом гребаном, жестоком мире и не понимает, что кто-то может за нее волноваться!

Котенок молчит, а мне добавить нечего. Точнее, есть, но я не спешу этого делать. Сигареты остались в кабинете, а я, дожидаясь ее объяснений, с удовольствием бы закурил.

— Если наше общение переходит на повышенные тона, — тихо, но уверенно произносит она, — лучше его прекратить сейчас.

Прокручиваю в мыслях ее фразы, пытаюсь найти в них логику, но мне это не удается. Мы словно говорим с ней на разных языках. Не успеваю подумать, как отнестись к ее заявлению, как Саша добавляет:

— Прости. Не думала, что могу вызывать такую бурю негатива. Будь счастлив, Максим! — и только сорвавшийся на последнем предложении голос дает мне понять, что она не так безразлична в этот момент, как пытается показать.

Но о чем-то спросить я не успеваю — Котенок кладет трубку.

Не просто кладет, а отключает ее нахрен! Совсем!

Бессмысленно писать ей сообщение или пытаться дозвониться. И я бы хотел все списать на ее возраст и женские недомогания, но Саша слишком взрослая для таких выкрутасов.

Возвращаюсь в кабинет, чтобы найти пачку сигарет, завалявшуюся среди бумаг. Ромка откидывается на спинку кресла и молча следит за мной. Расслабленная поза и даже тень улыбки на его губах не вводят меня в заблуждение: Алмаз напряжен. Но мне нечего ему сказать.

Прикурив сигарету, печатаю сообщение Саше:

«Малышка, включи телефон».

Моя просьба улетает в никуда. Успокоиться не получается. Мне, наверное, стоит смириться с решением Саши. Изначально наше общение — это череда каких-то случайностей и мое не в меру взбунтовавшееся либидо. Оставить все как есть? Пусть оканчивает школу, поступает в медицинский, общается со сверстниками…

«Да хрен там! Чтобы какой-нибудь мудак запудрил ей голову?»

Тушу окурок и сажусь за компьютер.

— Продолжим? — подает голос Рома через несколько минут.

Я и забыл, что в кабинете не один.

— Я в Питер, — отвечаю, не поднимая глаз от монитора.

Если Алмаз и удивлен, то пока никак не комментирует.

Последующий час я пытаюсь найти хоть одно свободное место на сегодняшний рейс. Безрезультатно. Рома изучает договора, что-то печатает. Иногда ловлю на себе его взгляд, но объяснять, из-за чего, а точнее, из-за кого готов сорваться в другой город, не спешу.

Беру на завтра билет: ранний рейс из Петербурга в Москву. А в Северную столицу придется добираться на сапсане.

— У меня в девятнадцать тридцать поезд, подбросишь до вокзала?

Друг поднимает на меня взгляд, кивает.

— Мне завтра без тебя отправляться на переговоры? — не отрываясь от планшета, задает он безразличным тоном вопрос.

— В начале седьмого утра я буду в Москве, — Ромка никак не реагирует на мои слова, словно и не слышит. — Закончишь без меня?

Это свинская просьба с моей стороны. У Алмаза полно работы у себя в конторе, он и так последние дни из офиса не вылазил, но больше некому.

— Немного уже осталось. Дома доделаю, скину тебе на почту.

— Договорились. С меня пять литров элитного коньяка.

— Коньяком не отделаешься! — ухмыляется он. — На майские праздники мы едем к тебе на дачу.

Ответ не требуется: Рома назвал цену, я — согласен ее заплатить.

— Познакомишь? — звучит одно короткое слово, но за ним не праздное любопытство: Рома просто пытается понять, что происходит.

Я бы и сам хотел это понять. Саша как-то неожиданно ворвалась в мою жизнь и сумела устроить в моей душе раздрай.

— Посмотрим, — этот ответ лучше всего отражает мое внутреннее состояние.

Всех моих бывших Алмаз и Ворон хорошо знали. Но Саша — особый случай: слишком молода, учится в школе. Меня и так совесть грызет: я — взрослый мужик, а она — еще девочка. И пусть между нами пока «глядим на небо» и «держимся за руки», но когда-нибудь мы перейдем этот рубеж, и ловить на себе удивленные взгляды знакомых я не готов.

— Домой заедешь?

— Времени нет, — выключаю компьютер, собираю со стола бумаги и передаю Роме.

— Тогда поехали. Утром тебя встретить?

— Выспись, завтра предстоит трудный день. Я такси возьму.

Саша

Сначала мама, потом Рита.

К маминой нелюбви никогда не привыкну, но каждый раз смиряюсь, прощаю, стараюсь не вспоминать. Я словно запираю боль на замок. А потом ежедневно выпускаю маленькими порциями наружу, чтобы не потонуть в ней.

Сегодня еще и ритино непонятное поведение. Заставляет о многом задуматься. Не спешу ее оправдывать, но пытаюсь понять. Невозможно просто выкинуть ее из своей жизни. Не ссорясь, мы каким-то образом возвели между нами шаткий, рушащийся мост. Мне не стоит переходить на ее сторону. Нам необходимо встретиться на середине, при этом постараться не сорваться в пропасть и во всем разобраться, и только потом принять решение: мы до сих пор дружим или расходимся? Но пока я даже не представляю, с чего начать разговор, чтобы не свести все к обычной ссоре.

Быстро что-то перекусив на ходу, я спешу к телефону.

Больно. Очень-очень больно!

За что? Почему так?..

Мне просто хотелось услышать его голос, тембр, сила которого могли успокоить. Максим одним своим: «Привет, Котенок!» поднимал мое настроение до неопределенного уровня.

«Что с телефоном, Саша?» — это не то, что я ожидала услышать. И дело не в словах. Макс в один миг стал чужим и далеким. Не обязательно обладать музыкальным слухом, чтобы услышать сдерживаемое раздражение. Меня приморозило к стене, на которую я опиралась. Холод словно прошел через мобильное устройство и сковал все нервные окончания.

Его жесткие, резкие фразы убивали. Мой мир рушился. Жизнь словно карточный домик сыпалась к ногам. Все казалось таким нереальным…

Я готова ради него умереть, отдать последнюю каплю крови, но не готова принять его раздражение и злость, направленные на меня. В моей жизни этого и так в избытке.

Осознавая, что дальше может стать только хуже, я поставила точку. Точку в нашем общении. Мои чувства к этому мужчине не исчезли. Только в том месте, где горел теплый свет, сейчас черная бездонная пустота.

Сползая медленно по стеночке, я отключила телефон. Не выдержу же, и сама позвоню! Я уже сейчас понимаю, что без него медленно начну умирать. Но это лучше, чем умирать рядом с ним: замечая его злость, слушая грубость…

Принять от мамы сегодня весь этот набор отрицательных эмоций в тысячную или даже скорее в миллионную часть оказалось не так больно, как ощутить то же самое от Максима.

А, главное, за что?..

Опустив голову на колени, я так и осталась сидеть у стены. Холодно… так холодно внутри! И заплакать не получается, чтобы выпустить боль наружу.

Не знаю, сколько часов я сижу так, но за окном давно ночь. Бледный свет далекой луны проникает в комнату через узкую полоску несомкнутых штор.

Завтра в школу, надо постараться уснуть. Заставляю себя подняться и отправиться спать. Включаю телефон, чтобы поставить будильник на семь утра.

Не успела отключить мобильный, и на него посыпались уведомления о пропущенных звонках. Догадываюсь, от кого они, но приложение не просматриваю. Но единственное сообщение, пришедшее в вайбере, не задумываясь, открываю.

М: Знаешь, мне кажется, я никогда уже не смогу смотреть на небо, не думая о тебе.

Перечитываю, перечитываю, потом снова… хотя каждую букву давно выучила наизусть. Отключаю трубку и кладу под подушку.

Не раздеваясь, ложусь на диван, укрываюсь тонким пледом. Вроде ничего не изменилось после сообщения, а вот наволочка под моим лицом давно мокрая от слез.

***

Беспокойный сон нарушают громкие звуки. Не желаю просыпаться, но краешком сознания все же улавливаю тревогу и неприятный запах в квартире.

Отекшие от слез веки с трудом разлипаются. В лунной полоске света отчетливо различаю кружащиеся спирали дыма. Долго любоваться на этот танец опасно для жизни.

— Котова, открой дверь! Просыпайся же! — громкий мужской крик заставляет окончательно слететь остатки сна, а меня — вскочить с постели.

В коридоре дыма настолько много, что с трудом удается что-то различить. Горло почти сразу начинает неприятно першить. Запах горящего дерматина вкупе с едким дымом режет глаза. Пробираюсь к двери, из-под которой валит густой, темный дым. Чем ближе подхожу, тем труднее дышать. Начинаю сильно кашлять.

Испуганные крики соседей заставляют меня поспешить. Нахожу ручку двери, хватаюсь за нее левой рукой. Металл успел накалиться, резкая сильная боль прожигает руку. Желание спастись намного сильнее. Подумаешь, ожог, мне бы дверь открыть!

С улицы доносится вой сирен. Я верю, что все закончится благополучно, несмотря на то, что старый замок, который давно не мешало бы смазать, не поддается.

— Котова, ты там? — все тот же голос слышу из-за двери.

Я узнаю голос Артема — это сосед с шестого этажа.

— Да! — стараюсь перекричать шум за дверью.

— Тут пожарные, сейчас все потушат! Отойди от двери! Намочи полотенце и к лицу приложи, окна не открывай! — сквозь шум слышу еще один голос, похоже, тоже кто-то из соседей.

На кухне закрываю дверь, мочу полотенце и кладу его вниз под просвет. Дыма в квартире не сказать, что много: он сосредоточился в основном в прихожей, но даже здесь, на кухне, дышится с трудом, поэтому во второе зарываюсь лицом, как и рекомендовали.

Руку ужасно жжет, и я опускаю ее под струю холодной воды. Не знаю, правильно ли поступаю, но ничего лучшего в голову не приходит. Стоит ее только вытащить, как боль возвращается, поэтому не убираю, хотя пальцы покраснели, распухли и ужасно замерзли.

Зато я точно знаю, что это не сон, и щипать себя, чтобы проснуться, не надо.

Неужели, этот день никогда не закончится?! Неприятная ссора с мамой, обиженный уход Риты, расставание с Максимом и вот теперь еще пожар.

Судя по скрежету и громкому стуку молотка, там дверь ломают. А на меня такая апатия накатила, что даже идти смотреть неинтересно.

Быстрые, тяжелые, приближающиеся шаги. Открывается дверь — и мужчина в специальной, защитной одежде, перемазанный сажей, глядит на меня, улыбаясь.

— Молодец! — кивает он на полотенце у моего лица. Опускает взгляд на пол, и его улыбка от вида мокрой тряпки становится шире. — В доме еще кто-нибудь есть?

Машу отрицательно головой, не отнимая полотенце от лица. Мне непонятно, почему меня не эвакуируют? Даже не знаю, хорошо это или плохо.

— Дядь Саш, никого! — доносится из коридора незнакомый, молодой голос.

— Саша, ты как? — заглядывает через плечо пожарного Артем.

— Хорошо, — шепчу в полотенце.

— Тезка в шоке! — отвечает Артему дядя Саша. — Сейчас врачи поднимутся, осмотрят ее. А я вам вроде не разрешал оставаться на лестничной площадке. Приказал же спускаться вниз! — грозно выговорил пожарный соседу.

— Да что бы со мной случилось? Всего лишь дверь горела! — махнул рукой Артем.

— Дверь всего лишь горела? — обернулся мужчина к парню. — Вот из-за халатности люди и погибают!

Спорить Артём не стал, но видно, что слова дяди Саши его не переубедили.

— Спасибо скажите своему соседу: это он тревогу поднял и организовал эвакуацию жильцов.

— Спасибо! — отняла полотенце.

Только начала благодарить, но Артем меня перебил:

— Александра, не стоит, — деловито произнес он.

Я все же порывалась высказать ему слова признательности, но его уверенно поднятая ладонь заставила меня замолчать.

— Вы лучше этих преступников, которые ей дверь подожгли, отыщите! — строго проговорил Артем.

У меня аж в глазах потемнело от этого заявления. Я осмотрелась, отыскала глазами стул и медленно на него присела.

— Как подожгли? — еле слышно выговорила я вопрос.

— Да, вашу дверь кто-то специально поджег, — обратился ко мне пожарный. — Искать преступника — это к полиции, — повернулся он к соседу. — Мы заключение напишем, передадим в полицию, а они уже возбудят дело.

«Неужели, мама?..»

— У вас есть враги? Может, вы кого-нибудь подозреваете? — словно прочитав мои мысли, неожиданно задал вопрос пожарный. Его внимательный, проникновенный взгляд смущал.

«Нет!»

Я замотала головой: яростно, отрицательно. Боялась голосом выдать свои подозрения. Хотя и запрещала себе даже думать о том, что к этому причастна моя родительница.

Дядя Саша больше не стал задавать вопросов: то ли поверил, то ли не особо и хотел знать. Не его же это обязанность, преступников ловить.

Первой подъехала к дому скорая помощь, затем поднялись полицейские. В квартире становилось все холоднее. Я не заметила, кто набросил мне на дрожащие плечи куртку.

Врачи настаивали на госпитализации. Несмотря на то, что я практически не успела надышаться дымом, а, тем более, обжечь дыхательные пути, ожог на ладони стоило бы показать специалистам.

— Вас в любом случае нужно отвести в ожоговое отделение, — обратился ко мне врач скорой помощи. — Легкие чистые, ожогов дыхательных путей нет, но ладонь нужно лечить: волдырь вскроют и обработают.

Посмотрела на ладонь с ужасным волдырем, и мне стало нехорошо. Его, оказывается, еще и вскрывать надо? Интересно, это больно?

— У меня мазь хорошая есть! — радостно подскакиваю с дивана, чтобы принести тюбик из холодильника.

Я готова чем угодно намазать руку, лишь бы не ехать в больницу. Да и квартиру с раскуроченной дверью оставить не на кого.

Не сделав и двух шагов, застываю. Это произошло сразу, всего лишь миг и я узнала его: знакомые шаги и любимый, сводящий с ума аромат. И только потом Максим появился в дверях моей спальни.

— Макс… — выдохнула я, но не уверена, что он услышал сквозь гул голосов.

Сердце уже все забыло и рвалось к нему, но я стою на месте, не решаюсь первой сделать шаг.

Все как по команде умолкают, когда замечают в дверях Макса. Наступает такая желанная тишина.

Весь мир пусть подождет. Мой идеальный мужчина одним своим присутствием возвращает меня к жизни.

Я же понимаю, он бросил все дела и приехал. Глубокие морщины залегли между сурово сведенными бровями. Макс внимательно меня рассматривает. Во взгляде легко читается беспокойство. Не знаю, кто первым преодолевает разделяющее нас расстояние, наверное, оба.

Максим подхватывает и крепко прижимает к себе, вышибает из легких весь воздух. Мне не жалко. Ну и пусть, все равно он со вкусом дыма.

Я знаю, что теперь все будет хорошо. Страх отступает, как, впрочем, и боль в руке.

— Котенок, что случилось? — тихо спрашивает он не своим голосом, а я, уткнувшись ему в шею, реву.

Тут сразу все: и ужасный день, и ссора с ним, которая мне причинила столько боли, что лучше об этом не думать, и пожар…

Мои соленые слезы капают ему на шею, а я, глубже зарываясь носом в отворот куртки, не могу им надышаться. Ощущаю на себе его руки, которые сжимают так сильно, что наверняка останутся следы. Я отчетливо слышу, как бешено бьется его сердце. Это не мое так тревожно стучит. Мое выскакивает из груди от радости, что он рядом.

В комнате так и стоит тишина, никто не спешит ее нарушить. И я тоже не спешу говорить, хотя Максим задал мне вопрос.

— Что тут произошло? — угрожающе звучит его голос.

Я точно знаю, что этот тон адресован не мне. Ведь в это время Макс пытается нежно гладить мою голову, а я ощущаю, как дрожит его рука.

Взрослые тети и дяди поочерёдно отчитываются. Одним своим видом он дает понять, кто тут главный. Макс задает вопросы, а все остальные отвечают. Когда заходит речь о поджоге, мой мужчина напрягается, его руки сильнее сжимают меня в объятиях, словно я могу исчезнуть.

— Кто? — звучит одно слово, но в нем столько угрозы, что по мне проходит озноб.

— Мы пока не выяснили, — голос полицейского звучит так, словно он оправдывается.

— Саша, кто это мог сделать? — почти ласково обращается ко мне.

Удивительно, но даже голос не меняется от напряжения, а я ведь не десять килограммов вешу. Я продолжаю как обезьянка висеть на нем, а он не спешит меня опускать.

— Не представляю.

И я говорю правду: что бы ни произошло сегодня — это не мама.

— У нее на руке достаточно глубокий ожог. Мы предлагаем отвезти ее в больницу…

Не успел договорить врач, а я уже оказалась на полу.

— Покажи руку! — звучит как приказ.

Я замечаю, как темнеют его глаза, когда он смотрит на обожжённую ладонь. Будь я поджигателем, уже сейчас бы паковала вещи и пряталась в бункере. Таким я своего мужчину еще не видела. Но интуитивно понимаю, его стоит опасаться кому угодно, но не мне.

— Я сам ее отвезу, — обращается он к врачу.

— Хорошо, тогда мы на следующий вызов.

Максим договаривается с полицейскими, что они дождутся нас. Мне кажется, они просто не хотели с ним спорить. Даже я безоговорочно последовала на улицу, хотя идея намазать ладонь чудо-мазью и никуда не ехать не выходила из головы.

До больницы двадцать минут езды по пустым ночным улицам. И все это время мы молчим. Максим нервно курит, иногда посматривает на меня, а я не решаюсь нарушить хрупкую тишину. В голове десяток вопросов, но ни один так и не срывается с языка.

В больнице предложили госпитализацию, но я отказалась. Вскрытие волдыря — неприятная процедура, но терпимая. Обработав место ожога жирной, неприятно пахнущей массой, мне забинтовали руку. Теперь ежедневно придется ездить на перевязку. На прощание вкололи ужасно болючий укол. От того, чтобы не закричать в голос, остановило только присутствие Макса за дверью.

На обратном пути только раз мой мужчина нарушил тишину:

— Я в аптеку, куплю антибиотик.

Оставшееся время, что мы ехали, прошло в молчании. И это не та тишина, от которой чувствуешь себя уютно. Это та тишина, которая напрягает. Вот он рядом, смотрит на тебя, а мыслями где-то совсем далеко.

Мы заходим в лифт. Поднимаю на него глаза и не могу сдержать счастливой улыбки: он рядом! Двери не успевают закрыться, а я оказываюсь в объятиях любимого.

Макс ничего не говорит, крепко прижимает к себе и громко вдыхает запах моих волос. А я расстраиваюсь, ведь они наверняка пропахли дымом.

— Мы сейчас проводим полицейских из твоей квартиры и поговорим, — его голос, пусть даже в нем слышатся строгие нотки, меня успокаивает.

— Я есть хочу, — оправдываю негромкую, голодную реакцию своего желудка

— Я тоже, малышка! — уже выходя из лифта, произносит он. — Я сегодня целый день на одном кофе продержался.

Хорошо, что в холодильнике, а, точнее, на балконе полно продуктов.