Глава 17

Вот гляжу я на тебя, и не пойму, — говорит Митрич, — ты или йог индийский, или дурак набитый.

Митричу хорошо. Он уже скрутил крышку моему подношению, и щедро плеснул оттуда к себе в стакан с крепким чаем. Аромат по ателье стоит изумительный. Может выдержкой "Белый аист" и не может похвастаться, но виноградные спирты на его приготовление пошли достойные.

— Почему? — удивляюсь.

— Ты когда снимки сделал?

— Позавчера. И ещё вчера, немножко.

— Разве у нормального фотографа терпежу бы хватило?! — патетически восклицает Митрич. —Сразу бы проявлять побежал, чтобы посмотреть, что вышло. А ты два дня ходил, и не ёкнуло у тебя ничего даже. Вот и выходил, что или у тебя терпелка, как у йога, что по гвоздям ходит, либо ты дурак, и не понимаешь, что снимок сделан, не когда ты на кнопку жмёшь, а когда плёнку проявишь.

Я не йог. И честно сказать, до этого момента даже не сильно волновался. Сейчас я понимаю, что мой снимок у школы — везение чистой воды. И экспозицию ставил "по солнышку", и проявкой занимался заезжий рукожоп.

Плёнка может засветиться, слипнуться, недопроявиться, перепроявиться… Это при условии, если на самой плёнке всё в порядке. Меня потихоньку начинает колотить мандраж. Фотографы плёночной эпохи должны были постигнуть дзен или обладать железными нервами, зная, что любая случайность может превратить их шедевр в бесполезное говно.

— Бачки принёс? — командует Митрич.

Вытаскиваю из рюкзака своё богатство. Два чёрных тяжёлых карболитовых бачка с пластмассовыми катушками внутри и два белых лотка для проявки фотобумаги.

Митрич, шаркая ногами, вешает на двери фотоателье табличку "Не входить, идёт процесс!". Не доверяя сознательности граждан, он ещё замыкает дверь на ключ, возвращается в лабораторию и начинает священнодействовать.

— Так-то у меня всё готовое есть, — он кивает на стеклянные бутыли с наклеенными бумажками, — но специально для тебя покажу, как оно делается.

Старый фотограф достаёт из шкафа пакеты с реактивами и при помощи мерной ложечки и аптекарских весов принимается отмерять порции порошков.

Для меня это чистая алхимия. В детстве помню проявитель и фиксаж, который мы звали "закрепителем" продавались в бумажных пакетах. Сейчас я действительно чувствую себя не признанным профессионалом, а сопливым пацаном, в чьём теле оказался.

— Что вы делаете?

— Д-76, — отвечает Митрич, — стандартный проявитель, как в магазине, токмо лучше.

—Почему в магазине готовую не купить?

— А кто её там смешивал? Кто состав измерял? — топорщит усы фотограф, — ты того человека знаешь? Уверен в нём? Тут, Алик, каждый грамм значение имеет, каждый градус и каждая секунда. В фотографии нет мелочей. Тут всё решает сурьёзность и дисциплина.

Митрич наполняет до половины кастрюльку из под крана, доливает её кипятком из чайника. Пробует рукой, пока не остаётся доволен. Потом берёт с полки трёхлитровую бутыль с водой. "Отстоянная", комментирует он. Эту, специальную воду он наливает в широкую стеклянную колбу с мерными делениями.

Колбу он помещает в кастрюльку и принимается мерить температуру длинным термометром, хмыкать и шевелить усами. Нагрев, по его мнению, идёт слишком долго, так что он доливает ещё воды из чайника, и только после этого остаётся доволен и ссыпает внутрь колбы подготовленный порошок. Размешивает его длинной стеклянной палочкой, пока на дне не растворяются последние кристаллики.

—Ну что, фотограф, давай сюда плёнку.

Митрич разделяет на две половинки пластмассовую катушку с резьбой и зажимает между ними кончик плёнки из моей кассеты. Ещё немного, и все отснятые мной, выстраданные кадры могут оказаться на свету и погибнуть. Даже отформатированную флешку можно восстановить. А тут насовсем.

— Наматывай, — он передаёт мне катушку и щёлкает выключателем.

Темнота наваливается полная и абсолютная. В ней почему-то становится очень хорошо всё слышно. Громко, словно над ухом капает в оцинкованную раковину из крана. Спорит с кем-то за стеной портниха, решая, какие рукава делать, втачные или регланом. Где-то на улице играет музыка. "Земля в иллюминаторе видна...".

— Что замер, — говорит Митрич. — тут невелика наука. Мотай плавно, без рывков, чтобы из резьбы край не выскочил. Как до конца домотаешь, бери ножницы и режь. В бачок вставил, крышку закрыл, всё!

Левой рукой на ощупь проверяю местонахождение предметов вокруг меня. Нахожу край стола, бачок, крышку. Пальцем накалываюсь на ножницы, о которых говорит Митрич. Легонько, не до крови. Представляю себе расположение всех этих предметов в пространстве и начинаю сматывать плёнку.

Шурх… шурх… шурх… щелк! Ставшая пустой металлическая кассета падает на пол. Хрен с ней! Опускаю плёнку в бачок и накрываю крышкой словно пойманного зверька.

— Готово!

— Крышку придерживай, — советует Митрич, — а то она не фиксируется ничем. Приоткроется случайно, и каюк плёнке.

Как можно сделать крышку в таком ответственном деле не фиксируемой? Не на резьбе, не на защёлке. Просто так. Вредители те, кто этот бачок придумал. Враги народа. Расстрелять их мало.

Митрич снова перемешивает содержимое своей колбы. Потом берёт ещё одну, с маленьким стеклянным носиком и переливает туда раствор, через воронку со сложенной в четыре раза марлей.

— Попадётся кристаллик на плёнку, получится брак, — комментирует он. — запомни, если что-то делаешь, делай сразу хорошо.

Мне весь этот процесс напоминает чайную церемонию. Неспешный, тщательный, до мелочей выверенный ритуал. Митрич даже чайник греет с достоинством самурая, выполняющего ката под цветущей сакурой.

В его зрачках не бьётся стресс. Его мозг не изуродован дедлайном. Счастливый человек, который всю жизнь занимается любимым делом.

— Всё решает градус, — Митрич подмигивает, —если реактив будет горячее, проявка пойдёт быстрее. Но так легко передержать. Если холоднее, то медленно. Только на хрена нам медленно, правильно? Поэтому мы берём рекомендованные двадцать градусов… — Митрич с видом фокусника заливает проявитель в бачок, через отверстие в центре крышки, — и держим рекомендованные семь минут.

Он несколько раз стукает бачком о стол, как бармен шейкером, и отдаёт мне крутить плёнку. Семь минут на каждую. С учётом заправки в катушку и все десять. Небыстрый процесс, совсем небыстрый. Я слышал, что бывают бачки для проявки пяти плёнок сразу. Но мне пока до такого далеко.

— Главное в лаборатории, — продолжает вещать Митрич, — чтобы выключатель был внутри. А то есть такие пидорасы, сначала свет включАт, а потом стучат.

Покручиваю бачок, а сам смотрю, как Митрич смешивает очередные реактивы. Фиксаж готовится без выкрутасов, из одного-единственного порошка. В третью колбу фотограф заливает воду и добавляет туда ложку жидкости. Кисло пахнет уксусом.

— А это зачем?

— Стоп-раствор, — говорит.

Название заставляет меня поперхнуться. Пожалуй, рассказывать Митричу про стоп-слово я не буду. Такие знания советскому пенсионеру ни к чему.

— Зачем он? — удивляюсь, — я думал, после проявителя сразу в фиксаж.

— Это если фиксаж кислый, — поясняет, — он тогда и процесс останавливает, и результат фиксирует. А до той поры у тебя проявка продолжается. Промоешь плохо и получи чёрные картинки.

Таймер отбивает последние секунды. Митрич забирает бачок и сливает проявитель в ёмкость. Потом быстро заливает внутрь "стоп-раствор" и крутит прмывая.

Минуты две он держит плёнку в растворе уксуса, а затем безжалостно сливает его в раковину и промывает бачок водой, несколько раз заливая, крутя и выливая из него жидкость.

— Теперь можно и закреплять, — говорит он, — бачков у тебя два? Тогда давай следующий, чего расселся?!

Третья плёнка у меня слипается. Я чувствую неладное, уже когда наматываю её на катушку. Она идёт туго, рывками. Я чувствую себя бывалым и тяну слишком сильно.

Результат вижу, только когда плёнка появляется на свет божий из фиксажа. Вместо ровных колец спирали она скомкана в многоугольник. Расплавляю и вижу белёсые потёки эмульсии. Хотя бы, это не съёмка в купальнике. Пострадали дубли на качелях и, частично, у ручья.

Четвёртую после этого наматываю так, словно это паутинка, готовая порваться в моих руках в любой момент. Итог, в корзину отправляется ровно четверть моих трудов.

Пока плёнки сохнут, мы собираем фотоувеличитель "Ленинград — 4". Митрич таких ещё не видел и восхищается солидностью агрегата и передовым дизайном.

— Вам Людмила Прокофьевна привет передавала, — вспоминаю я.

— Познакомился, значит, — кивает Митрич, — последовал совету. Хорошая она баба, но несчастная.

— Почему это? — интересуюсь и не только из вежливости.

Заведующая "Универмагом" кажется мне человеком перспективным, с которым стоит поддерживать связи. Тем более что я у неё до сих пор в должниках числюсь.

— Муж ейный большим начальником был по торговой линии, — рассказывает Митрич. — И её за собой тянул. Говорили, что ЦУМ ей отдадут, не меньше. А потом он разбился. Ехал в метель на Волге своей, и не доехал. В аварию попал. Так Людмила и застряла в своём Кадышеве, ни мужика, ни детей, ни одной родной души. Так-то она наша, берёзовская. Мы с её отцом вот так! — он показывает две сжатые ладони, — Вот так оно бывает, Алик, не в деньгах счастье!

— А деньги тут при чём? — не понимаю я.

— Не было бы денег, не купил бы он себе машину, — делает неожиданный вывод Митрич, — И не разбился бы.

По меркам двадцать первого столетия, Людмила Прокофьевна была бы невестой, хоть куда. Свободная, обеспеченная, за собой следит. А тут отдельные личности на ней уже крест поставили. Хотя может это всё, не более, чем пенсионерские разговоры.

У меня чешутся руки, но Митрич настаивает на "контрольке". Мы пропечатываем плёнки на трёх листах бумаги, просто накладывая их сверху.

После фотограф берёт еще не просохшие листы, и мы идём "на свет", в соседнюю студию. Митрич врубает под потолком лампу дневного света, берёт очки, и мы принимаемся разглядывать снимки.

— Это что, Светка Лиходеева?! — охает Митрич, и очки едва не падают у него с носа.

— Нет, — удивляюсь, — Лида. Может дочь её?

— Точно, дочка, — успокаивается фотограф. — Но похожа-то как! Яблочко от яблоньки недалеко падает. Ох, рисковый ты, паря, с Лиходеевыми связался. Помнится, я как-то со Светкой… хотя нет, рано тебе такое слушать.

— А чего такого-то?

— Без порток тебя оставят, вот чего!

Из сотни дублей мы отбираем двенадцать самых лучших. Где-то я ошибся с экспозицией, где-то накосячил с резкостью или просто неудачно выстроил композицию.

Митрич оказывается сторонником старой школы и требует от кадра, чтобы там была видна каждая травинка. Любой эксперимент с размытым задником он называет "мутью" и безжалостно бракует. Приходится с боем отстаивать их право на существование.

Перед последним рывком решаем перекусить. Меня, как младшего отправляют в магазин. К моему возвращению Митрич уже заполняет растворами кюветы.

Вприглядку едим кильку в томате с чёрным хлебом, косясь то и дело на дверь лаборатории. Обоим не терпится, но мы степенно жуём, показывая друг другу свою силу воли. Несмотря на разницу в возрасте, профессиональное шило в заднице не даёт покоя и школьнику и глубокому пенсионеру.

Выбираем первое фото. Лида за столом, перед ней томики классиков и лист бумаги. В руке карандаш, в глазах мечты. Мечтает она об Алых парусах капитана Грея? О целине? О комсомольских стройках? О том, что жизнь ей дана всего один раз, и надо прожить её, чтобы не было мучительно больно?

Лида улыбается своим мечтам. Они обязательно сбудутся.

Старый фотограф берёт в руки непрозрачную упаковку от фотобумаги. Он ставит на реле времени отрезок в пять секунд и накрывает упаковкой почти весь подготовленный лист. Открытой остаётся только узкая полоска.

Свет вспыхивает. Раз… два… три… четыре… пять. Фотограф сдвигает упаковку вниз, открывая ещё одну полоску. Вспышка!

Теперь верхний фрагмент засвечивался 10 секунд, а нижний пять. Снова сдвигает. Вспышка!

"Полосатый" лист, Митрич кладёт в ванночку с проявителем. Уже через десять секунд на белом листке проступают черты Лиды.

Всё-таки это магия, убеждаюсь я. Запах реактивов, загадочный красный свет. Прибор, который выглядит, как творение безумного учёного превращает крохотный негатив в большую картинку. И финальная точка. Картинка, которая у тебя на глазах проявляется на обычном листе бумаги.

Ты чувствуешь себя алхимиком, открывшим философский камень. Заговорщиком, постигшим тайное знание. Отныне на всех остальных людей ты будешь смотреть сверху вниз. Ведь они никогда не видели того, как под твоими руками творится волшебство.

Теперь я понимаю, почему дикари боялись, что фотограф может украсть у них душу. Её невозможно похитить, используя айфон, или даже какой-нибудь CANON, выдающий сразу по несколько гигабайтов снимков. Но глядя на фото Лиды, проступающее передо мной в кювете для проявки, я чувствую, что изрядная часть её души теперь принадлежит мне.

Митрич отсчитывает ведомое только ему время, промывает фото в стоп-растворе и кидает в фиксаж.

— Теперь гляди, — он подкручивает диафрагму, уменьшая световой поток.

Новый полосатый снимок он экспонирует с шагом в десять секунд. Результат менее контрастный, зато в нём больше деталей. Словно я вижу каждую непослушную прядь в Лидиной причёске.

— Откуда снимал?

— С лестницы.

— Хитёр бобёр, — Митрич смеётся.

Он оставляет листы в фиксаже, а сам не спеша ставит чайник.

— А остальные когда будем печатать? Степан Дмитриевич! Мне надо сегодня их отдать!

— Не мельтеши! —он степенно открывает фляжку с коньяком, — Семь раз отмерь! Поговорку слышал?

Его упрямство я понимаю только спустя десять минут. С мокрыми снимками, с которых на пол капает вода с фиксажем, мы выходим в студию.

— Ну надо же!

Та "полоска", которая мне в лаборатории казалась самой удачной, на свету выглядит слишком бледной. Практически браком. А тёмный снимок, пересвеченый и лишённый деталей оказался тем, чем надо.

—В красном свете фотография всегда выглядит темнее, — поучает Митрич. — верить надо не глазам, а приборам. Они не соврут.

Выбрав нужные параметры, мы отпечатываем финальное фото в размере пятнадцать на двадцать. Фотограф предлагает мне традиционное девять на двенадцать, но по мне, такие фото не будут смотреться.

Дальше становится проще. "Полоски" приходится распечатывать ещё дважды. Увидев кадр на мостке, Митрич не выдерживает.

— Хороша чертовка!

Я успел нажать на спуск за секунду до прыжка. Всё тело Лиды напряжено как струна. Она приподнялась на носочках в невероятном порыве, отдаваясь целиком этому движению.

От фото трудно отвести глаз. Оно бередит внутри что-то дремучее, дикое, из тех времён, когда парубки и девчата прыгали через костёр, а потом гонялись друг за другом по ночному лесу.

— Значит, не она тебя, а ты её без штанов оставил?! — хохочет Митрич, словно, чтобы самому победить это смущение , — вот это поворот!

Мы забираем фото из фиксажа, промываем ещё один раз и прокатываем в чуднОм устройстве, под названием "барабанный глянцеватель". На руки я получаю открытую пачку из-под фотобумаги с фотографиями внутри.

— Я побежал, Степан Дмитриевич!

— Беги-беги, только обратно забегай, — фотограф топорщит в улыбке свои роскошные усы.

Молчанова я перехватываю на ступеньках райкома. Рабочий день уже клонится к финалу, и первый секретарь шагает в служебной машине.

— Сергей Владимирович, вот! — я едва не впихиваю пачку фотографий ему в руки.

— Что "вот"? — он удивлённо поднимает глаза.

— Фотографии, вы же сказали "три дня"… я успел...

— Ах да. Спасибо, — Молчанов не глядя пихает фотографии в свой портфель, — Три дня? Я думал неделя. Ну хорошо, позже посмотрю. У тебя ещё есть вопросы? Я спешу.

— Нет, — говорю, —до свидания.

Он кивает и садится в Волгу.

Чувствую себя полным идиотом. Все мои долги, махинации, идеи, угробленный сегодня день. Это всё "позже посмотрю"?

Я потратил на эти фото три дня. Завтра экзамен по математике.Чёртовы интегралы!