Глава 11
Воскресная служба в храме Пресвятой Богородицы была на редкость многолюдной, что и радовало, и раздражало отца Викентия, хотя второе было не по чину служителю церкви. Но и ему ничто человеческое было не чуждо, чего уж там…
Причина небывалого наплыва верующих стояла в первом ряду. Смиренно опустив голову, баронова воспитанница, впервые на памяти священника посетившая его церковь, выглядела вполне обычной прихожанкой, умело крестилась, шевелила губами в нужных местах по ходу службы, не отвлекалась на явный к себе интерес со стороны остальных и вовсе не производила впечатление идиотки или блаженной дурочки, каковой её привыкли считать в Григорьево и окрест.
Рядом со странной девой стояли сам барон Штурц, его ближники и деревенская травница Матрёна, накануне примчавшаяся в дом батюшки с вестью о внезапном обретении немой Вилмой дара речи.
-Вот те крест, батюшка! Как из баньки-то вышли, она и заговорила! Завтра приведу её на службу, ты уж будь ласков, причасти её, молебен проведи за здравие! Знаю, что не по правилам сие, но чистая она душа-то, помочь же надо-ть, а? Господу больше нас ведомо, не осерчает, поди! – умоляла ошарашенного попа травница. – Думаю, барин не пожалеет мощны по такому случаю… – улещивала она священника, уверенная в своих словах, поскольку уже оповестила барона о произошедшем чуде.
- Велика милость Господа нашего, обратившего взор свой на рабу ничтожную, не представавшую пред очи его ранее во храме его! Иди, Матрёна, все сделаю! Ибо не след нам отвращать взор от того, кого избрал для исцеления сам Господь наш на небесех! – высокопарно изрек батюшка, мысленно потирая ручки от предстоящего денежного вливания в казну прихода.
«Посмотрим, что там с этой чернявой сотворилось после …Ох, грехи наши тяжкие, Боже всеведущий, прости и помилуй мя, недостойного, за мысли невместные…» – осенив себя крестным знамением по привычке, отец Викентий, в миру Савва Мамонов, бывший альфонс и ловелас, по протекции барона Штурца сумевший окончить семинарию и получить приход в Григорьево, что означало покойную и сытую жизнь, отправился в кровать, где ожидала его матушка Лукерья, весьма горячая попадья… Хорошо, что пост закончился!
***
Отстояв, с трудом, правда, службу, перенеся перед ней и причастие с исповедью, больше похожую на пантомиму (мычала, кивала под накинутым ей на голову передником (?) попа в ответ на его замысловатые вопросы о грехах), попаданка, наконец, вышла на воздух.
«Господи, прости, не привыкла я к такому – вздохнув полной грудью и подняв глаза к небу, мысленно произнесла Вилма. – Не так воспитана, знаешь ли…Говорят, зришь ты в душах, так узри, что вера моя, хоть и малая, но искренняя теперь, иначе я и не знаю, что думать про себя…Спасибо в любом случае! И позаботься о той, чье место я заняла… по воле твоей, да?»
Иномирянка на какое-то мгновение отключилась от реальности и пропустила приближение группы девушек, вышедших из храма вместе с другими прихожанами. В чувства её вернул толчок в плечо такой силы, что Вилма не устояла и грохнулась на колени, больно ушибив их о твердую утоптанную землю, а руки, непроизвольно выставленные ею вперед, ударились о камни, ограждавшие палисадник вокруг церкви.
От внезапности нападения Зуева растерялась, боль от удара перекрыла возмущение. Она несколько секунд не двигалась, стоя в неудобной позе, пока не поняла, что над головой кто-то шипит рассерженной кошкой.
Вилма повернула голову: наклонившись и схватив её за шею, понуждая преклониться к земле, на неё ругалась стоявшая рядом незнакомая девица:
-Тыыыы! Дрянь подзаборная! Из-за тебя, приблуда паршивая, моего Тимошу барин с деревни выгнал, чуть в солдаты не сдал, а ты посмела в церкву прийти, на исповедь? Ах ты, сука драная!!! Чего барину наговорила? Да ты ж и говорить-то не могешь, уродина! Так иначе навет навела, да? Шваль проклятая! Шалава! Волочайка дешёвая!
У Зуевой в голове что-то щелкнуло: Стешка кузнецова, про неё гостья Матрёны говорила! Эта она убивалась по насильнику Вилмы!
Дальше произошло то, чему и сама попаданка была неспособна дать объяснение, будто вел кто: прямо перед её лицом мотался конец толстой косы разгневанной девицы, что толкнула её и угрожала. За него Зуева и схватилась, быстро намотав чужие волосы на своё запястье, а потом со всей силы дернув вниз.
Не ожидающая сопротивления жертвы, Степанида (так, вроде?) кувырнулась на землю, а Вилма вскочила в мгновение ока и уселась на неё, поверженную и растерянную, сверху, не выпуская из руки косу грубиянки. Товарки девицы дружно охнули, загомонили, но на помощь не спешили, наоборот, отпрянули, открывая вид на сцепившуюся пару другим зрителям.
Действительно, картина маслом: перед храмом одна прихожанка в нарядном сарафане лежит на земле, в пыли, другая – сидит на ней верхом, намотав косу первой на руку и приблизив к лицу лежащей свое, пламенеющее гневом, медленно шевелит губами, отчего у поверженной глаза раскрываются все шире, а рот превращается в букву «О».
- Ессслиии тыыы, мрааазсссь, ещщёооо раззсссс посмееешшшь троонууть меняаа ….– змеёй шипела Вилма в лицо офигевшей Стешке. – Ходи и огляяядывайссссяааа, поняла? А мусосссор тот мне и с приплатой не сссдааалсссяаа, усеклаааа, кууурва?
Вилма дернула косу противницы еще раз так, что у той слезы из глаз брызнули то ли от боли, то ли от стыда и злости, поскольку вокруг них собралась толпа покинувших храм прихожан, с жадным любопытством обсуждавших невиданное побоище, в котором первая красавица на деревне была унижена чернявой колченогой замухрышкой.
То, что зачинщицей была кузнецова дочь, ни у кого сомнений не возникало: Степанида славилась красотой и капризным задиристым нравом, за что была любима парнями и ненавидима пострадавшими от её насмешек и подстав односельчанками. А тут она – и в пыли валяется! Достойная поза!
- Тыыы всссёёоо усссвоооилаа, прынцессскааа деревенская? – снова прошипела Вилма и, дождавшись кивка поверженной и напуганной противницы, скинула с руки косу местной королевы, оперлась руками об её пышную грудь, встала, отряхнула пыль с подола сарафана и, перекинув через лежащую левую ногу, медленно двинулась к обомлевшему Ивану Карловичу, стоявшему в толпе вместе с усадебными слугами. Но не дошла, начав оседать в глубоком обмороке…
«А вдоль дороги мертвые с косами стоять…И тишинааа» – голосом Савелия Крамарова подумала Зуева, уплывая в беспамятство от напряжения, слабости и шока от собственного поступка…
***
Организм взял тайм-аут еще на несколько дней, которые Вилма снова провела в избе травницы, маясь от «нервной горячки», как определил уездный доктор её состояние.
- Сильное потрясение перенесла Ваша воспитанница, барон... –пожевал губами эскулап. – Оно, помноженное на … Сами понимаете… Да… Пусть отлежится, отоспится, хорошо питается. Матрёна не хуже меня знает, что делать. Организм молодой, справится.
Пока странная чернушка приходила в себя, главной темой всех сельских разговоров был случай у церкви. Удивительно, но внезапное исцеление от немоты бариновой «ведьмы», поспешный отъезд из деревни семьи местного красавца и бабника Тимофея, неприличное поведение кузнецовой дочери сельчане связали воедино и вынесли вердикт: это «жжжж» неспроста!
Отцу Викентию пришлось не раз напомнить пастве о грехе словоблудия и притче о Магдалине, которую защитил Спаситель от побития камнями, наложил на приход малую епитимью (отказ от причастия на неделю), чем немного снизил интенсивность обсуждения.
Однако для некоторых этого оказалось недостаточно, пришлось вступить в дело бароновым людям. Светские аргументы подействовали эффективнее: через пару недель, когда Вилма смогла ходить на службу, шепотки в её сторону не звучали или замолкали на подлете.
***
Степанида от своего демарша пострадала больше: уважаемый кузнец впервые в жизни поднял на любимую дочь тяжелую руку.
-Опозорила! На весь свет опозорила, лободырня! Это ты волочайка, а не Вилька! Говорил, не встревай за Тимоху, чтоб ему пусто было, курощупу! Ты на кого рот раззявила, ветрогонка, а? Отсель из дому ни шагу, на Покров в Гриднево замуж за сына тамошнего мельника пойдешь, давно он просит! Хватит, нагулялась, свербыгузка! Мать, следи за ней – выкинет чаво, обеим не спущу! – хлопнул в сердцах дверью кузнец Пахом, а бабы в доме завыли от злости, жалости и страха: за любой проступок спокойный отец семейства голоса не повышал, предпочитая легкую затрещину или лишний урок (задание) по хозяйству задать…
Но чтобы орать в голос, не обращая внимания на подслушивающих соседей…Не было такого отродясь! Оттого и вползал в душу холодок жути и предчувствия больших неприятностей…
И только младшая дочь кузнеца, Анфиса, всхлипывая за компанию с домашними, была рада решению отца: Степанида достала её своими придирками, гордыней, похвальбой. Сын же кузнеца Филимон затаил на ведьму Вилму обиду за позор семьи, ставшей притчей во языцех в селе, отгоняя здравые мысли о виновности в том сестры. Она же своя!