Глава 12
Хотя внешне в Григорьево наступило замирение и спокойствие, подготовка к объявленной кузнецом свадьбе Стешки проходила со скандалами в благородном семействе, бабьими сплетнями у колодца и смурным видом здоровяка Филимона, по мере приближения озвученной отцом даты сестриного бракосочетания становившимся все мрачнее и мрачнее.
Матрёна не единожды предостерегала Вилму и барона от лишних передвижений по селу:
-Ты, милка, не шастай особо ко мне покуда, я сама к вам ходить буду почаще…Филимон задумал чой-та, вота прям одним местом чую! Дурак он, молодой, кровь кипит! С одной-то стороны глянешь – за родню болеет, а с другой – нешто не понимает, кто виноват-то во всем? Да она, прынцесса, всех, почитай, девок в деревне задеть успела! И он ведь сам Тимоху-то лупил не раз за речи срамные и от сеструхи отгонял дубьём! Не пойму, чего теперь злится-то? А что задумал недоброе – уж и поговаривать втихую стали…Так ты, Виля, одна-то не ходи…Вот окрутят Стешку, глядишь, и притихнет паря…С глаз долой – из сердца вон!
Попаданка, если честно, не опасалась всерьез возможных выпадов кузнецова сына в свою сторону – ну, не дурак же он, право слово, на баронову воспитанницу рот разевать! Уж больно очевидна связь будет. Но знахарку послушала и, кроме как в церковь на службы в окружении людей покровителя, в селе не появлялась, благо, забот и в доме хватало.
***
Позже Зуева всерьез и долго возносила благодарственные молитвы за разговорчивость Матрёны, невольно подкинувшей ей идею, как подать народу перемены в характере Вилмы в связи со своим попаданием в тело предшественницы, а еще за поразившую её, Веру, воспитанную на постулатах атеизма, искреннюю религиозность домочадцев, совершенно не вязавшуюся, по её мнению, с их явно криминальным прошлым.
То, что Матрёна посчитала обретение хромоножкой голоса даром Божьим, попаданка использовала не без некоторого стеснения, однако простодушная вера местных в чудеса, творимые небесами время от времени, позволила им, на её счастье, принять версию об изменениях, произошедших с Вилмой, за Господню волю, с которой не спорят.
***
Вера Владимировна не сразу решилась прибегнуть ко «лжи во спасение», предпочитая прикинуться растерянной из-за случившегося в лесу, хотя и задумалась об этом еще до драки со Стешкой.
Но очередное потрясение подарило шанс, и как-то вечером перед сном она обратилась к травнице:
- Матрена, скажи, а что значит, если я видела во сне женщину…как в церкви…Такую красивую, с ребенком на руках…На картине…Их там много везде…
- Какую женщину, Виля? И на какой такой картине…Батюшки, да неужели? – встрепенулась Матрена и подскочила к девушке. – Нут-ко, скажи! Нешто…Тебе сама Богородица являлась?
- Не знаю…Мне было больно очень…Я кричала, кричала, но ничего не выходило…И темно вокруг так…А потом я увидела её…Она подошла, ткнула меня в лоб и приказала: «Говори! Ты можешь!»…А я все равно боялась…Только после…бани…как-то само получилось…
- Свят, свят, свят! – перекрестилась травница и потрясла Вилму. – А дальше что?
- Она ещё раз приходила, гладила по голове…Мирно так было…Я говорю, что плохо мне, страшно…Что не знаю, кто я, не помню… Тогда она велела, строго так, не думать о том, что было раньше, и начать жить …как бы заново…Учись, говорит, всему, что другие девушки умеют, грамоте учись, рукоделию…Не ленись, себя блюди, почитай благодетелей, в храм ходи и помогай другим по мере сил своих…Ещё сказала, чтобы …хромоту свою не кляла, потому как телесный изъян иметь лучше, чем душу-калеку. Перекрестила напоследок …и ушла…
Выдав откровение и мысленно попросив прощения у божественной сущности за сказанное, Зуева примолкла, глядя в ожидании реакции на ошарашенную Матрёну, сидящую на краю кровати с видом неверующего, узревшего чудо воскрешения.
Некоторое время хозяйка избы таращилась на попаданку, потом глаза её загорелись восхищением, и она пробормотала торжественно:
- Воистину, узрела ты, Виля, лик Божественный! Отметила тебя сила небесная! Теперича живи, как приказано! И веру в сердце держи завсегда! И крест-то не сымай, сколько уж я тебе говорила!Он, крестильный, тебя и спас, знать! Поняла?
- Хорошо, Матрена, больше не буду снимать…Надо ли мне говорить о том? – осторожно поинтересовалась попаданка.
Матрена минуту соображала, а потом решительно заявила:
- Только барину! Ни к чему другим знать! Я сама обскажу Карлычу, что ты …запамятовала многое. Так оно и лучше! Вот поправишься совсем, да и начну тебя бабским уменьям учить! А уж барин пускай в остальнем подсобит! Вот правду бают: не было счастья, да несчастье помогло! Всему научу, приоденем тебя как должно, комнатку обустроим девичью…А то живешь как…дикарка-нехристь – смутилась неожиданно травница, а Вилма выдохнула – прокатила версия!
***
Иван Карлыч, как понял, что найдёнка говорить-то может, уж и не знал, куды её посадить да чем накормить – так обрадовался. Может, потому и не стал до Афони с семьей докапываться чрезмерно: ушли и ушли, пёс с ними!
Вслед за предводителем новость об исцелении и своевременном «обеспамятствовании» «дочери полка» также оптимистично была воспринята и остальными усадебными жителями, увидевшими в том перст божий и показатель их движения к улучшению собственной кармы (пусть даже и без использования этого термина).
Вилма посмеивалась про себя над суетой мужиков в усадьбе вокруг своей новой тушки, но старалась особо не вскрываться: вела себя тихо, возилась с Мухтаром, отъедалась, отсыпалась и … присматривалась, пытаясь осознать, куда попала и как тут все устроено.
Довольно быстро она поняла, что от предшественницы ей досталась память тела и чувств, но не знаний, увы. По случайным репликам обитателей господского дома и Матрёны, у попаданки сложилось впечатление, что немая хромоножка Вилма со скотиной управлялась лихо и лес любила, а вот к учебе была не склонна, как и к большинству дел по дому. Её и не трогали, боясь навредить блаженной еще больше.
Так что показывать интерес к науке в виде книг или вопросов обо всем на свете пришлось крайне осторожно и постепенно. За этим у Зуевой дело не стало – терпения у неё всегда было вагон и малая тележка. Обойдемся пока бытовухой, решила она.
А вот «пощупать» местных ей было охота сильнее: что за люди рядом? Сам половой состав усадебного населения её не напрягал, но вопросы имелись. Что-то подсказывало попаданке – она среди бывших «джентльменов удачи»: словечки специфичные проскальзывали, повадки такие…ну, говорящие…А может, и генетика подталкивала – есть, увы, у части русских тяга к эдакой романтике…Что поделаешь, из песни слов не выкинешь, мы бы и рады…Вот витало в воздухе нечто от шансона Круга про Владимирский централ и ветер северный…
Жившие в усадьбе мужчины по возрасту варьировались от сорока до пятидесяти лет, все были какими-то неприметными – мазнешь взглядом да тут же и забудешь, тем более, что одевались они однообразно, мастью тоже были похожи, носили прически «под горшок» и разной степени густоты бороды, все время чем-то занимались, глаза не поднимая, за ворота выходили редко…Ну чисто монахи! Разве что пан Адам, управляющий, да богатырь Фрол выбивались внешностью из массы усадебных насельников.
Первый обладал прямо-таки классической красотой английского денди: выше среднего роста голубоглазый блондин, стройный, поджарый, с длинными пальцами пианиста (он, кстати, под настроение неплохо играл на имевшемся в доме инструменте) и проницательным взглядом, прятавшимся за густыми светлыми ресницами, двигавшийся неслышно, плавно, говорящий вкрадчивым баритоном, от которого, как предполагала Вилма, у дамочек, должно быть, случались всякие нескромные фантазии...Чем-то он напоминал попаданке актера Олега Видова.
А вот бугай Фрол, как в шутку именовали собратья телохранителя барона, ассоциировался с былинным Ильей Муромцем: здоровенный, с пугающим поначалу рваным шрамом на круглом простоватом лице, добродушнейший со своими паря, гнущий пятаки и подковы смеха ради, являл собой реплику другого советского киноартиста – Бориса Андреева, запомнившегося Вере Владимировне ролью корабела в фильме «Большая семья» и того мифического героя, с которым она и сравнивала Фрола. Он и говорил баском, и переваливался медведем при ходьбе, что наводило на обманчивую мысль о его неповоротливости и неуклюжести. Однако Фролушка при нужде превращался в смертоносного гиганта с пудовыми кулаками и реакцией кобры.
Главный опекун Вилмы, барон Штурц, был коренастым крепышом из той же незапоминающейся когорты, что и большинство его товарищей, но лидерство определялось его на раз-два, стоило невеличке глянуть острым взглядом на собеседника или негромко распорядиться о чем – от Ивана Карлыча тогда как волна волевая в стороны шла, и того для исполнения приказа хватало.
***
Состав проживающих в господском доме был неоднороден: фартовые и псари, как разделила их для себя попаданка. О вторых, с которыми в большей степени была близка прежняя Вилма, у Зуевой сложилось неоднозначное мнение и, в отличие от предшественницы, столь же неоднозначные отношения.
Причин для охлаждения во взаимодействиях с «собачьей» бригадой под руководством ловчего-доезжачего (главы псарей и охоты в целом) Василия, молодого нелюдимого мужика из Поволжья, привезенного, как и выжлятника (ответственного за гончих) Ефима и борзятника Егора вместе с купленными (а может, и выигранными) по случаю бароном четверкой гончих и шестеркой борзых, было …две основных.
Первая: Зуева считала псовую охоту занятием азартным, но негуманным, поэтому, как ни старалась, отделить собак и обслуживающий их персонал от факта убийства зверья на потеху скучающим господам не могла. Отсюда ее неприязнь к псарям, которые, наоборот, считали себя «белой костью» или отдельной кастой, неровней остальным. Они и держались заедино и обособленно.
Вторая: со временем, в силу обстоятельств, Зуева нет-нет да «лезла» в епархию Василия, и если предшественница не спорила с ним, а подчинялась и позволяла себя эксплуатировать, то попаданка имела свое мнение по многим вопросам и не стеснялась им поделиться, аргументируя или просто приказывая как хозяйка. Естественно, что любви между ними быть не могло – в лучшем случае нейтралитет. Вооруженный.
Была и третья причина, в общем-то: волк Мухтар, ходивший за девушкой как привязанный, слушавшийся только её и…волнующий свору и запахом, и видом. Псарей и собак пара раздражала, что взаимопониманию мало способствовало, еще и характер Зуевой, как и демонстрируемые знания в области собачьей психологии и здоровья давали повод для ревности…Короче, не срослось…
Но это несколько позже выяснилось, а поначалу Вилма перестала ходить в псарню из-за волка и личной неприязни к Василию – напоминал он Павла Бойко, хоть тресни. Ну не стреляться же с ним? Так что «говорящая» Вилма своим присутствием псарей не часто радовала.
Все сочли, что так оно и лучше.