Глава 5

Спать пришлось как в хлеву.

Внутри царил чудовищный срач, и разбирать его я не собиралась. С чего бы это? Носатый тут все завалил, а я спину гни да руки порти? Ну уж нет.

Все, что я сделала, — это скинула с сундука какие-то свертки, коробки, прелые тряпки и прочий мусор, постелила заскорузлую телогрейку, до этого висевшую в углу на гвозде, и улеглась на это царское ложе.

Поскольку оно оказалось короче, чем я, пришлось поджимать ноги. Вдобавок крышка сундука была немного выпуклой, и всю ночь я дергалась, опасаясь с нее скатиться.

Утром я проснулась от того, что мне в спину что-то пребольно упиралось. Оказалось, это черенок лопаты, которую я поставила рядом на случай, если бы ночью пришлось от кого-то отбиваться.

Я отпихнула лопату в сторону, перевернулась с боку на бок и тоскливо вздохнула.

С утра дом выглядел еще отвратительнее, чем накануне. Было прохладно, пахло сыростью и лежалой пылью, в углах трепетно покачивалась паутина. В очередной раз я испытала лютое желание вернуться в родной дворец, в нормальные человеческие условия. Туда, где я была не нищенкой с одним запасным платьем и протяжно урчащим животом, а огненноволосой прекрасной принцессой, ради которой толпы женихов обивали порог дворца и терпели мои несправедливые нападки.

Есть хотелось неимоверно, поэтому прежде, чем грезить об очередном побеге, я решила заняться удовлетворением собственных низменных потребностей.

Тут меня ждало еще одно неприятное открытие: я вчера так сильно натерла ноги, что надеть запылившиеся грязные ботинки стало просто невозможно. Мозоли на пятках были чудовищными! Пришлось вытащить из кучи барахла какие-то жуткие калоши со смятыми задниками.

Подумать только, первая красавица Вайтмура — и в такой рванине. Стыд и срам…

Вдобавок у меня все болело! То ли от того, что я, не привыкшая к нагрузкам, вчера с перепугу носилась, как коза, по границе, то ли от того, что страж вез меня головой вниз и седло намяло бока. В общем, как только я поднялась со своей неудобной постели, стало ясно, что состояние мое оставляет желать лучшего, и в таком виде мне точно границу не перейти. Я дохромаю до нее только к ночи и не смогу убежать от ее мерзких бледных обитателей.

Посему побег откладывался.

Настроение тут же съехало еще ниже. Захотелось пореветь, устроить скандал, разбить посуду. Жалко, что зрителей не было, а голосить в пустые стены неинтересно. Да и с посудой в этой хибаре негусто.

Памятуя слова ночного стража, я сняла медальон, затолкала его в мешок с моими скромными пожитками, а его спрятала в сундук. После этого вышла на улицу.

Птицы, приветствуя новый солнечный день, оголтело чирикали на деревьях. Пестрые бабочки порхали над цветами, а возле самого крыльца, деловито пыхтя, пробежал ежик.

— И чему тут радоваться? — проворчала я, глядя на зеленоватое приграничное небо. — Гадость редкостная.

Более детально обследовав прилежащие к дому территории, я обнаружила кроме старой яблони, с которой вчера рвала яблоки в дорогу, еще грушу, до половины ствола утопавшую в крапиве, дичку с мелкими кислыми яблочками и заросли зеленой вишни, еще только тронутой сахарным багрянцем. Зато смородина уже поспела, поэтому я от души наелась крупных черных ягод.

Огород, как его гордо величал мой муж, представлял собой две убогие, покрытые засохшей коркой грядки. На одной упорно топорщился зеленый лук, выкидывая острые перья выше сорняков, на втором теснилась морковь.

Если не считать щавеля, повсеместно торчавшего из травы, то съестного больше не нашлось. Увы.

Помыться бы, но из воды только та, что в бочке под дождевым сливом, и в ней, бодро накручивая красными хвостами, плавали личинки комаров.

Превозмогая отвращение, я все-таки умылась, бросив в лицо пару горстей воды. Стало немного легче. Пить не решилась, вместо этого вооружилась ведром и похромала в том направлении, где, по словам мужа, должен быть ручей.

К счастью, ковылять пришлось недолго. Он и правда журчал в небольшом овраге к северу от дома, в окружении сочных кустов ивняка. Вот там я набрала питьевой воды и хорошенько умылась. Потом, развязав шнуровку на платье и стыдливо опустив верх, быстренько обтерлась мягкой тряпицей. Стало лучше, я даже подумала, а не отправиться ли мне снова в путь, но здравый смысл победил.

Как бы ни было сильно желание вернуться домой, но свои возможности я оценивала реально.

* * *

Две ночи я провела в старом доме совершенно одна. Страху натерпелась, наревелась, прокляла всех на свете, а в особенности — гадкого мужа, забравшего меня из отчего дома и бросившего в этой хибаре. Всем досталось!

Однако когда на третий день с улицы донесся знакомый скрип колес, я неожиданно для себя обрадовалась. Даже длинный нос мерзкого муженька был гораздо лучше, чем полное одиночество, прерываемое то криками неведомых зверей, то странным урчанием, совсем не походившим на человеческое. Я даже на крыльцо вышла встречать «ненаглядного».

Проворно соскочив на землю, он похлопал по крупу старого полусонного мерина, забрал из повозки тощую котомку и, прихрамывая, направился ко мне.

— Жива? — спросил вместо приветствия.

— Вроде как.

— Ну и хорошо.

Он протиснулся мимо меня в дом. Обвел взглядом нетронутый беспорядок, криво усмехнулся, но смолчал. Вместо этого направился к столу. Широким жестом сдвинул в сторону все, что на нем лежало, и принялся развязывать тесемки на мешке. А в нем оказался хлеб, завернутый в льняное полотенце. Еще теплый, ноздрястый, ароматный! И немного сливочного масла. У меня аж слюнки потекли.

Я как в тумане шагнула к нему, протягивая руки и блаженно улыбаясь.

Хлебушек! Свеженький! Да еще и с маслицем!

И в тот самый момент, когда это сокровище было уже совсем близко, прямо перед моим носом появилась фига.

— Эй! — воскликнула я, отпихивая ее в сторону. — Я вообще-то голодная!

— Хочешь есть? — хмыкнул носатый. — Значит, придется поработать. Я просто так кормить тунеядку не собираюсь.

Я тут же возмущенно напомнила:

— Я вообще-то принцесса!

— С чем тебя и поздравляю, — отмахнулся он, словно услышал сущую нелепицу. — Дом не вымыт, еда не приготовлена…

— Я в домработницы и поварихи не напрашивалась!

— Я уже понял, что по хозяйству от тебя проку нет. Совершенно бесполезное приобретение.

Я аж дар речи потеряла от такой наглости.

— Совершенно бесполезное приобретение?! Я?! Да ты на себя посмотри!

— Что не так? — окинул он себя придирчивым взглядом. — Красавец хоть куда! С руками. Работящий. Женихом, между прочим, завидным был… пока тебя в дом не притащил.

Я только хрюкнула и, закатив глаза, отвернулась. За что же мне так не повезло-то? Я бы с удовольствием передарила этого завидного жениха кому-то другому. Жадный мерзавец!

— В общем, так, дорогая моя горячо любимая женушка. Поскольку с домом ты справиться не в состоянии — пойдешь со мной на промысел.

— Какое еще промысел? — фыркнула я.

— На кладбище за артефактами. Если толк от тебя будет, то, так и быть, хлебом поделюсь. Если нет — продолжишь питаться яблоками.

С этими словами он демонстративно откусил хрустящий румяный бок у буханочки, смачно прожевал, а остальное убрал в ящик под замок. Ключ от которого повесил на грудь рядом с дырявой монеткой.

Раньше я даже не догадывалась, что хлеб может так умопомрачительно пахнуть. Что от одного его вида набирается полный рот слюны, а живот восторженно урчит, мечтая хотя бы о кусочке.

Однако гадкому мужу было плевать и на урчание, и на мои желания.

Вместо того, чтобы по-человечески накормить свою высокородную жену, он вручил мне лопату и коротко приказал:

— За мной.

Я даже подумала, а не огреть ли его этой самой лопатой, чтобы завладеть ключом, но после прохладного:

— Только попробуй!

…передумала. Все-таки я девочка, а он взрослый мужик. С одного удара не прибью, но разозлю знатно. Тогда о хлебе можно и не мечтать.

Мы вышли на улицу и по едва приметной тропинке отправились в путь. Прошли мимо притаившегося в овраге ручья, обогнули заросли ивняка, миновали поляну, усыпанную меленькими белыми цветами, и ступили под сень леса. Там, бесшумно шагая по настилу из прошлогодней хвои, поднялись на холм. Потом спустились с него, потом кое-как перебрались через узкую речушку. Я дважды чуть не свалилась в воду, поскользнувшись на сырых камнях, и оба раза меня от падения спас муж, первый раз ухватив за шиворот, а в другой под руку.

— Да что ж ты неуклюжая-то такая? — сокрушался он. — Как корова на льду.

— Обувь неудобная!

Только тут он заметил, что я не в своих ботиночках, а в его растоптанных калошах:

— Это зачем?

— Пятку натерла, — огрызнулась я.

— Когда только успела? Нарезала круги по саду в поисках съестного?

Рассказывать о своем несостоявшемся побеге я не собиралась, поэтому только фыркнула, руку его костлявую от себя отпихнула и дальше пошла.

Вскоре мы добрались до крохотного заброшенного кладбища. Две ограды, три просевшие могилы, одно покосившееся надгробье.

— Пришли, — бодро сказал Таш, скидывая с плеча мешок, в котором что-то глухо звякнуло.

— И что дальше?

— Сейчас все увидишь.

Перво-наперво он достал какой-то камень в медной оправе на длинной тяжелой цепочке.

— Что это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком заинтересовано.

— Будильник.

— Ты собрался лечь вздремнуть?

Таш криво усмехнулся:

— Это для подземных обитателей, а не для меня.

— Для кротов? — не поняла я.

— Можно сказать и так.

Он сжал камень в ладонях и, прикрыв глаза, принялся на него дышать. И делал это так долго, что я не выдержала:

— Сколько еще будешь пыхтеть?

— Я не пыхчу, а настраиваю его. Он должен совпадать с ритмом моего сердца, — спустя минуту, Таш удовлетворенно кивнул и вкрутил будильник в землю: — Сейчас он пробудит нежить.

— Нежить? — Я аж подпрыгнула от удивления. — Она тут есть?!

— Конечно есть. — Таш неторопливо закатывал рукава. — Минимум три червовурдалака.

— Звучит жутко.

— И выглядит так себе, но порошок из их лобных косточек помогает вывести клопов из дома, поэтому пользуется большим спросом в деревнях. А их железы повышают удои у коров. — Тут из-под земли раздался какой-то клекот, и я невольно шагнула ближе к своему мужу. Он глянул на меня снисходительно и произнес: — Не бойся. Полуденное солнце наш лучший союзник — нечисть слепнет от него и медленно соображает. Да и червовурдалаки сами по себе неповоротливы и практически безобидны. Это самая простая нежить, с нее легко начинать.

— А можно я не буду начинать? — взмолилась я, заметив, как на всех трех могилах просела земля, открывая вход в норы такой ширины, что туда могла зайти курица.

— Нельзя, — весело улыбнулся муж. — Значит так, Джайла, слушай меня очень внимательно…И тогда все твои конечности останутся при тебе.

— Очень смешно.

— Я закину червю наживку и буду его вытягивать, а ты бери лопату и, как только увидишь голову, бей! Поняла? Прямо со всей дури хрясь по ней! Поняла?

С трудом справляясь с дурнотой, я кивнула, плотнее сжала черенок потными пальцами и приготовилась.

Таш достал из мешка плотно закрытую жестяную банку. Стоило только стащить с нее крышку, как по поляне разнеслась мерзкая вонь.

— Фу! — Я тут же прикрыла нос рукавом. — Что за гадость?

А Таш даже не поморщился:

— Это лучшая приманка для мертвяков. Очень они ее любят и уважают.

Он насадил дольку вонючего мяса на крючок, с другого конца привязал к нему прочную веревку. Раскрутил и забросил наживку в темную дыру.

Сначала ничего не происходило, потом раздалось утробное ворчание, и веревка резко натянулась.

— Попался! — с азартом воскликнул Таш и принялся медленно вытягивать что-то из-под земли. — Приготовься, Джайла.

Я приготовилась, хотя больше всего мне хотелось просто все бросить и убежать, занесла лопату для удара.

Надеюсь, оно не похоже на человека…

Оно было похоже на бледного червяка с козлиной лысой головой, обтянутой тонкой, покрытой струпьями кожей.

— Мать честная! — охнула я, увидев, как оно загребает короткими отростками, пытаясь сопротивляться Ташу.

В этот момент оно обернулось и посмотрело на меня, выкатив мутные глаза из широких глазниц, распахнуло пасть, усыпанную частоколом крохотных зазубренных зубов, и истошно завизжало.

Я тоже завизжала. И со всей дури опустила лопату ему на башку. Один раз, второй, третий! Что-то хрустнуло, что-то брызнуло, а я продолжала колотить. Когда остановилась, с трудом переводя дух, от червяка осталось одно месиво. Тогда я обернулась к Ташу.

Он стоял, удерживая в руках ослабшую веревочку, и с открытым ртом смотрел на меня, ошалело хлопая глазами. Потом сказал:

— Напомни мне тебя не злить.

— Прости, немного увлеклась. — Я смутилась, поправила волосы, выбившиеся из неопрятного пучка, и заметила, что на пальце повис зеленый ошметок от червя. Тряхнула рукой — он отскочил, растянулся, как сопля, и прилетел обратно. — Да фу!

Кое-как отковыряла эту гадость палочкой и бросила на землю.

Муж тем временем снова достал коробочку с приманкой и насадил следующий кусок на крючок:

— Итак, попытка номер два.

— Номер два? — разочарованно протянула я.

— А чего ты хотела? Косточку мы так и не достали, железу́ тоже. Поэтому повторяю: я вытаскиваю, ты бьешь лопатой. Один раз, Джайла! Один. Не хрясь-хрясь-хрясь, а хрясь, и все! Поняла?

— Да поняла я, поняла, — сдула с лица волосину, снова схватилась за лопату, — давай уже.

Он как-то странно посмотрел на меня, потом закинул наживку в соседнюю дыру и, когда там раздалось пыхтение, а веревка снова натянулась, принялся тянуть. В этот раз я уже была готова, поэтому, не дожидаясь, пока оно начнет вопить, обрушила лопату.

Червь крякнул и, судорожно сократившись, замер, а его голова продолжала дергаться и щелкать челюстями.

— Стоп! — гаркнул муж.

— Да помню я! — опустила лопату. — Одного раза достаточно.

Таш достал из набедренного кармана изогнутый нож, две склянки и серый кусочек чего-то странного.

— Это глиняные бомбочки. — Резким движением он сунул одну в разверзнутую пасть червя. Тот с силой сдавил бомбочку, и челюсти намертво слиплись. — Помогает вот от таких любителей клацать зубами.

После этого Таш принялся извлекать нужные части, а я стояла рядом и смотрела, от любопытства вытягивая шею и поражаясь тому, как филигранно он выполнял свою работу.

— У тебя мастерски получается потрошить нечисть, — трудно было не признать очевидное.

— Это мой хлеб, — пожал Таш плечами, — никто не станет платить за испорченную железу или сломанную кость.

Я присела рядом с ним и, поймав на себе подозрительный взгляд, спросила:

— Что?

— Ты не собираешься падать в обморок?

— Нет?

— А блевать?

— Зачем? — не поняла я.

— Ну хотя бы пустить слезу и убежать в истерике?

— Не дождешься, — усмехнулась я и потянула червяка за вывалившийся мутный глаз. А он взял и оторвался, гадко чавкнув слизью. — Ох ты ж…

Муж кашлянул, будто ему что-то в горло попало, я же попыталась пристроить глаз обратно, но он не пристраивался.

— Ну и ладно, — отбросила его в сторону. — Что там еще в твоем списке?

— Достанем третьего. Потом найдем червоточину.

— А это что такое? — уже не скрывая любопытства спросила я.

В замке я отродясь таких вещей не видела и не делала, поэтому мне было жуть как интересно.

— Червоточины — это всякие штучки с границы. Это могут быть косточки, веточки, камушки, случайно кем-то оброненные монетки и украшения. Что угодно. Они служат маяком для нечисти и позволяют ей прорваться наружу рядом с деревнями.

— Как они туда попадают?

— Это дело рук диверсантов. Они приносят с границы всякие мелочи, хотя это сурово карается законом, закапывают их на старых кладбищах, чтобы поднять нежить.

— Но зачем? — ужаснулась я.

— Есть такая категория людей — сволочи называются. Кто-то из них так забавляется, кто-то целенаправленно вредит другим. Когда стражи отлавливают таких, они отправляются на каторжные работы до конца жизни.

Теперь я поняла, о каких диверсиях спрашивал мой ночной спаситель. Хорошо, что он мне поверил и отвез домой, а не отправил на каторжные работы.

Теперь возможность самостоятельно пересечь границу стала еще более призрачной.

Мы быстро справились с последним червем, потом Таш показал как находить червоточину:

— Прижми руки к земле.

Я встала на колени и приложила ладони к комьям, забрызганным зеленью.

— Прижми, я сказал, — Таш опустился рядом, накрыл мои пальцы своими, вдавливая их в землю.

— Эй!

— Слушай!

Я была крайне возмущена такой вольностью, но затихла и попыталась что-то услышать.

— Ничего не слышу.

— Не ушами слушай. Сердцем. Чувствуй.

Я замерла, не ощущая ровным счетом ничего. Просидела так минут пять и уже было собралась оттолкнуть от себя мужа, но внезапно в груди что-то протестующе ёкнуло. Потом задрожало, как будто тревога какая-то неожиданно подкралась. Затем заломило.

— Чувствуешь? — спросил Таш, не отрывая от меня пронзительного взгляда.

— Ну… что-то… вроде…

— Откуда оно идет?

— Я не знаю.

— Слушай дальше! Очисти разум, следуй за зовом.

Я снова сконцентрировалась на ощущениях, неосознанно зарываясь пальцами в землю. Постепенно появилось ощущение направление.

— Где-то там, — кивнула в сторону.

Таш неожиданно улыбнулся:

— Неплохо, — и отпустил меня. После этого отошел в ту сторону, куда я кивнула, и принялся копать. Через пару минут с глубины примерно в полметра достал осколок глиняной вазы. — А вот и наша червоточина.

— Разбей ее.

— Ты что! — вместо того, чтобы уничтожить, он завернул оскверненный предмет в тряпицу, а потом убрал в жестяную коробочку. — Червоточины дорого стоят. Их покупают стражи, потому что по ним можно отследить злоумышленников. Всё, здесь мы закончили. Теперь это просто кладбище.

— Значит, можем возвращаться домой и наконец поесть?

Он посмотрел на мои перепачканные зеленью руки, на лопату, по которой неспешно стекала слизь, на оторванный глазик, сиротливо лежащий на земельке…

— То есть тебя ничего не смущает?

— Нет. А что?

Он только головой покачал, мол, ничего, распихал стекляшки с трофеями по карманам и, буркнув:

— Идем, — похромал к дому.

Я шла за ним, волоча лопату по земле.

Расчленение нежити почему-то подействовало на меня самым благостным образом. Отгружающий мир казался не таким уж унылым и бессмысленным, муж не таким гадким, как прежде. Была в этом какая-то своя прелесть. Я даже песенку начала напевать, за что удостоилась очередного удивленного взгляда.

— Что? — развела руками. — Настроение у меня хорошее. Нельзя, что ли?

В общем, остаток пути преодолели: я — бодрячком, он — в сильной задумчивости.

После того как разделывала вурдалаков на кладбищенской земле, вода в бочке показалась не такой уж противной, да и личинки комаров больше не раздражали. Я умылась, щедро поплескав водой в лицо, руки по плечи вымыла, застирала особо яркие пятна на платье.

Муж тем временем гремел чем-то в доме, и когда я пришла, на столе лежал нарезанный хлеб, щедро смазанный маслом, а в чайнике что-то парило. По запаху — будто заварили веник, которым двор мели. По вкусу — терпимо.

— Когда снова пойдем на промысел? — спросила я, сонно и сыто моргая.

— А тебе этого хочется?

— Это интересно.

Он покачал головой, как будто мой ответ его удивил, усмехнулся и сказал:

— Мне надо снова уехать — продать червоточину, пока она еще хранит отпечаток диверсанта, а когда вернусь, сходим в одно очень любопытное местечко за новыми трофеями.