Глава 9

Таш посмотрел на меня хмуро, даже сердито, и внезапно сказал:

— А давай! — и обратно на топчан завалился. — А я отлежусь денек.

Вот ведь гад! Думала, он откажется, побоится доверить мне столь важное дело, а он, наоборот, ухватился за такую возможность руками и ногами и принялся доставать меня наставлениями. Чего и сколько брать, во что заворачивать, по какой цене продавать. Самый дорогой экспонат, который он берег как зеницу ока — мозговая извилина черного вурдалака, — стоил почти золотой.

— Я чуть не помер в бою, пока добывал ее, — сказал сурово муж, — смотри не повреди.

— Не переживай. Все сделаю, — беспечно отмахнулась я и, выслушав еще раз указания, как добраться до ближайшей деревни и где там хорошее торговое местечко, отправилась в путь.

Старый мерин, подаренный моими родителями в качестве приданого, оказался крайне неспешным. Еле переставляя мохнатые копыта, он отвлекался то на траву, то на веточки, и сколько бы я его ни понукала, быстрее не шёл.

— Вот ведь скотина неторопливая, — сокрушалась я, когда подъехала к деревне.

Базарный день уже был в разгаре, и из-за опоздания мне досталось самое неудобное место на отшибе. Пришлось выкручиваться.

— Приходите в лавку чудесных снадобий! У вас что-то болит? Проблемы в любви? Понос? Золотуха? Добро пожаловать к нам! От каждой напасти найдется спасение! — голосила я, прохаживаясь мимо чужих прилавков. — Паучьи лапки! Глаза мертвяков! Кишки куропатки! Коленки вурдалаков сушеные! Косточки моченые!

Пока орала, зазывая клиентов, чуть голос не сорвала. Зато народ потянулся. Кто-то взял россыпь мотыльковых крыльев, кто-то паучью лапку, а пухлый мужчина долго и привередливо выбирал железу могильного червя для создания амулета, дарующего мужскую привлекательность.

Торговля шла бойко. У меня вдруг проснулся талант, о котором я раньше и не подозревала. Мне удавалось уговорить на покупки всех сомневающихся и даже тех, кто просто проходил мимо. Хоть мелочь какую-нибудь, хоть сушеный глазик, но продам.

В мешочке весело позвякивали медяки, и я, войдя в раж, увлеченно потирала лапки. Пожалуй, это интереснее, чем в за́мке сидеть да туда-сюда по дивану перекатываться, изнемогая от скуки.

И так я этим делом увлеклась, так растворилась, что не заметила стремительно надвигавшейся опасности. А когда заметила, было уже поздно.

Трое всадников стремглав пролетели сквозь торговые ряды. Раздались крики, щелканье кнута, дробный перестук копыт. Те, кто попроворнее, успели повозки свои в сторону оттащить, а остальные бедолаги оказались под ударом.

Особенно я.

Треск, грохот, громогласное:

— С дороги!

— Эй! Можно поаккуратнее! — завопила я, но поздно.

Длинноногий вороной жеребец промчался мимо, перевернув мой утлый прилавок вместе со всем его содержимым. Мой мерин, перепуганный внезапной суматохой, попятился, толкая повозку, и она задними колесами прокатилась по склянкам и косточкам.

— Стой! Стой! Стой! — завопила я, вцепившись в поводья и пытаясь удержать перепутанную скотину.

Хотя разве это скотина? Скотина, вон, верхом сидит!

— А ну стоять! Ты! Свин невоспитанный! — заорала я не своим голосом. — Кто будет платить за испорченный товар?!

Один из всадников — тот самый, что мой прилавок перевернул — резко натянул поводья. Конь под ним взметнулся свечкой, взмахнул в воздухе тяжелыми копытами и развернулся ко мне. Лицо его хозяина было скрыто маской, а глаза метали молнии.

— Совсем с ума, что ли, сошла, — прошипел один из торговцев за моей спиной, — это же стражи.

— Мне все равно кто. Пусть оплачивают!

Всадник тронул бока норовистого коня и подъехал ко мне. Вблизи он казался огромным, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть в подернутые зеленые маревом глаза. «Страшный-то какой», — мелькнула запоздалая мысль.

Я против него была как воробей против коршуна, но отступать было некуда — внимание к себе я привлекла.

— Чего смотрите? — подбоченилась, всеми силами стараясь не дрожать. — Платите, раз товар попортили! Эти кости, между прочим, мой муж добывал, рискуя жизнью. А я ему помогала.

Всадник хмыкнул, достал из кармана медяк и небрежно бросил его к моим ногам.

— Ни в чем себе не отказывай.

С этими словами пришпорил коня и унесся следом за своими приятелями, уже скрывшимися за бедными домами.

— Эй! Этого мало! — Я бросилась следом. — Стой!

Но его уже и след простыл.

— Мерзавец! — проорала я и, вернувшись к повозке, начала собирать остатки товара.

Испорчено было все. И паучьи лапки, которые я с таким рвением отрубала, и лобные кости червовурдалаков, и железы. И, что самое страшное, — мозговая извилина, которой так дорожил Таш и которая стоила целое состояние, тоже оказалась раздавленной. Я побросала все в повозку и отправилась домой.

Мерин, словно чувствуя мое состояние, шел еще медленнее, чем утром, понуро свесив спутанную гриву, а я сидела на козлах и размазывалась по щекам горькие щеки.

Мерзавец этот верховой! Как только ему не стыдно! Мало того, что все разбил, так еще и унизил, бросив к ногам погнутый медяк. Разве можно так над людьми издеваться? Или думает, раз он весь из себя такой особенный, на королевской службе, то ему все можно? Как мне теперь мужу в глаза смотреть? Все его труды из-за меня прахом пошли! Столько артефактов испорчено, столько денег потеряно…

А дому я подъезжала в полной печали, а уж как увидела Таша, поджидавшего на крыльце, так и вовсе духом упала.

— Как прошел день? — спросил он, когда телега остановилась.

— Плохо, — пробубнила я, не отрывая взгляда от земли. На деревянных ногах сползла с козлов и отогнула полог старой мешковины, демонстрируя то, что осталось от товаров. Потом запустила туда руку и достала склянку с извилиной.

Таш забрал свое сокровище, посмотрел на обломки, которые я привезла, и, надсадно крякнув, направился к дому.

— Я не хотела. Оно само так вышло, — крикнула ему вслед, — хорошее место заняли. Я встала у дороги, а какой-то дурак на коне несся, как полоумный, и все мне сломал. Я потребовала, что он заплатил, а этот мерзавец мне медяк бросил!

Через минуту Таш снова вышел на крыльцо. На плече у него висела дорожная сумка. Бросив скупое:

— Сегодня меня не жди, — он уехал, так ни разу на меня и не взглянув.

И так обидно мне стало, так горько, что я не удержалась и разрыдалась во весь голос.