Глава 3

Мы шли молча. Вернее, она шла впереди, а я следовал за ней, не сводя глаз с её тонкой спины и струящихся рукавов, которые при каждом шаге касались листьев растений, словно благословляя их. Лес вокруг неуловимо менялся. Воздух становился гуще, дышалось глубже, а тишина перестала быть давящей. Она будто сделалась внимательной, будто тысяча незримых глаз наблюдала за нами, оценивая, решая.

— Ты уверена, что мы идём правильно? — спросил я, когда тропа, которую она выбрала, окончательно исчезла, растворившись во мху и корнях.

Сильнара остановилась, но не обернулась. Её голос прозвучал глухо:

— Нет. Но… здесь иначе. Ты не чувствуешь?

Я хотел ответить, что не чувствую ничего, кроме усталости и странного, тянущего напряжения в груди. Но это было бы ложью. Я чувствовал. Этот лес манил меня, звал, шептал что-то на древнем языке, знакомом и бесконечно чужом одновременно. Каждое дерево здесь, каждый камень, каждая травинка будто знали моё имя. И имя той, что шла впереди.

— Чувствую, — признался я тихо.

Она наконец обернулась, и в её изумрудных глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Значит, мы близко.

Мы вышли на поляну, когда солнце уже коснулось края горизонта, окрасив небо в густой, красный закат. Это место было неправильным. Не в плохом смысле, а в каком — то невозможном. Посреди леса, где всё было диким и первозданным, здесь царил порядок. Старые камни, поросшие светящимся мхом, образовывали почти идеальный круг. В центре возвышался огромный дуб, чьи корни оплетали валун, испещрённый едва различимыми рунами. Они пульсировали слабым, серебристым светом в такт с биением моего сердца.

— Это здесь, — прошептала Сильнара, и в её голосе прозвучало благоговение. — Место силы. Дух должен быть рядом.

Я не ответил. Я не мог отвести взгляда от рун. Они казались мне мучительно знакомыми. Где-то в глубине памяти, не моей, а той, что текла в крови, всплыл обрывок мелодии. Колыбельная.

«Спи, мой мальчик, лес укроет…»

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Сейчас не время.

— Нам нужно разбить лагерь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты будешь у костра. Я посижу рядом.

Она не спорила. Молча помогла собрать сухой валежник, и вскоре маленький, аккуратный огонёк уже танцевал в центре каменного круга, отбрасывая причудливые тени на древние руны. Я разделил свои припасы: чёрствый хлеб, вяленое мясо и флягу с водой. Она ела медленно, осторожно, будто забыла вкус нормальной еды.

— Ложись, — кивнул я на мягкий мох у корней дуба. — Завтра будет трудный день.

Она посмотрела на меня с сомнением, но не стала спорить. Завернувшись в свой зелёный плащ, она прилегла на мох, и вскоре её дыхание стало ровным, размеренным.

Я прислонился спиной к шершавому стволу, положив руку на эфес меча. Я всегда мог не спать сутками. Стражи тренировали это годами. Ну а я был лучшим в своём отряде.

Так почему сейчас мои веки стали такими тяжёлыми?

«Всего на секунду…'э — шепнул внутренний мужской голос. Тот самый, с колыбельной. — Отдохни, сынок. Я покараулю…»

Я не заметил, как тьма поглотила меня.

Сон пришёл очень ярким и цветным. Я стоял посреди бескрайнего поля, залитого золотым закатным светом. Ветер шевелил высокие травы, и где-то далеко, у самого горизонта, темнела знакомая стена леса. Потом я резко оказался в каком — то доме, родном доме.

А потом я увидел их.

Женщина сидела за грубым деревянным столом, склонившись над свитком. Её каштановые волосы были небрежно собраны в пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она водила пальцем по древним рунам, шептала что-то одними губами, и на её лице, усталом и прекрасном, жило то самое упрямство, что я иногда ловил в своём собственном отражении.

За её спиной, прислонившись к книжному шкафу, стоял он. Высокий, широкоплечий, с длинными серебряными волосами, стянутыми в тугой хвост. Его лицо было суровым, иссечённым временем и шрамами, но когда он смотрел на неё… в его глазах таяла вся сталь, оставляя лишь бесконечную, тихую нежность.

Она что-то спросила, не отрываясь от свитка. Он ответил, и его губы тронула едва заметная улыбка. Она замерла, подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась в ответ. Светом. Счастьем.

А затем они оба повернулись и посмотрели прямо на меня.

Её глаза, серо-зелёные, как море перед бурей, наполнились слезами. Его рука, покрытая боевыми шрамами, легла ей на плечо, сжимая его в безмолвной поддержке. И они улыбнулись мне с такой всепоглощающей, жертвенной, безусловной любовью, что моё сердце разорвалось бы, будь оно во плоти. Это мои родители! Я это знал. Я это чувствовал.

Я сделал шаг к ним. Потом ещё один. Моя рука потянулась вперёд, чтобы коснуться их, удержать этот мираж…

— Элриан!

Чьи-то пальцы вцепились в моё запястье. Резко, болезнно, вырывая из сладкого плена.

Я открыл глаза. Мир качнулся. Вместо любимых лиц — тонкие черты, огромные изумрудные глаза, полные ужаса. Сильнара склонилась надо мной, её тёмные волосы упали мне на лицо, её пальцы впивались в мою руку.

— Ты кричал, — выдохнула она. — Во сне. Ты звал… их? Кого ты звал?

Я не слышал своего голоса. В ушах всё ещё стоял звон того, иного мира. Но паника, дикая, животная паника потери, захлестнула меня с головой.

Я никогда не должен был терять их снова.

Моя рука метнулась вперёд и сомкнулась на её запястье с силой, от которой она вскрикнула. Я притянул её к себе, прижимая к груди, ища опору в реальности, в тепле живого тела, в бешеном стуке чужого сердца.

— Ты… — выдохнул я, и мой голос был хриплым, чужим. — Не надо…

Она замерла. Её грудь часто вздымалась, глаза расширились, но в них не было страха передо мной. Был страх за меня. Она чувствовала мою боль, мою растерянность, мою бездонную, слепую тоску по тем, кого я никогда не знал, но уже любил больше жизни.

— Тише, — прошептала она, и её голос дрожал. — Тише, я здесь. Я не уйду.

Её свободная рука медленно, неуверенно поднялась и коснулась моего лица. Прохладные пальцы скользнули по скуле, оставляя за собой дорожку мурашек, замерли на виске, где бешено пульсировала жилка.

Я смотрел на неё, на девушку с глазами цвета изумрудов, чья душа, казалось, была вырезана из того же материала, что и моя.

Шёпот леса усилился. Листья над нами зашелестели с новой силой, и сладкий, пьянящий аромат, который я почувствовал у ручья, окутал нас, проникая в лёгкие, в кровь, в самую суть. Духи наблюдали. Духи одобряли. Духи толкали нас друг к другу, сплетая невидимые нити между двумя одинокими сердцами.

Я не помню, кто из нас сделал первый шаг. Кажется, мы оба рухнули в эту пропасть одновременно.

Мои губы нашли её губы. Нежно, почти робко, будто спрашивая разрешения. Она выдохнула мне в рот и ответила. Её пальцы зарылись в мои волосы, рассыпая пшеничные пряди по плечам, притягивая меня ближе, ещё ближе, чтобы не осталось ни единого миллиметра пустоты между нами.

Мой плащ упал на мох, за ним — её зелёное платье, скользнувшее с бледных плеч, как вода. Мои руки, привыкшие сжимать рукоять меча, дрожали, когда я касался её кожи. Она была прохладной, гладкой и под моими пальцами проступал жар, пробивающийся из самой глубины.

Я целовал её шею, вдыхая ее запах, и она выгибалась мне навстречу, запрокидывая голову, открываясь, доверяя. Её пальцы чертили узоры на моей груди, находили шрамы, гладили напряжённые мышцы, спускались ниже, к поясу.

— Ты невероятный, — выдохнула она мне в губы, и в её голосе не было лжи. — Слишком красивый для стража. Слишком… нежный.

Я не чувствовал себя нежным. Я чувствовал себя диким зверем, наконец дорвавшимся до живой воды. Моя кровь пела, мышцы горели, а сердце колотилось где-то в горле. Но каждое моё движение было наполнено такой трепетной, почти болезненной осторожностью, будто она была сделана из лунного света и могла рассыпаться от одного неловкого касания.

Когда мы стали единым целым, лес взорвался сиянием.

Древние руны на камнях вспыхнули ярко-серебристым светом, освещая поляну, как тысяча звёзд. Мох под нами засветился мягким бирюзовым, и в этом фантастическом свечении я видел её всю — разметавшиеся тёмные волосы, припухшие от поцелуев губы, влажные ресницы и глаза, полные слёз и невысказанной благодарности.

Я двигался медленно, мучительно медленно, изучая её тело, её дыхание, её тихие, сдавленные стоны. Я хотел запомнить этот момент навсегда.

— Посмотри на меня, — прошептал я, и мой голос сорвался.

Она открыла глаза. Изумрудная глубина встретилась с серо-зелёной бурей. И в этом взгляде, в этом полном доверии и отчаянной надежде, я вдруг понял нечто, что перевернуло всё моё существо.

Мы не просто двое потерянных, ищущих спасения. Мы — те, кого свёл этот лес. Как когда-то он свёл двоих других, чьи лица я видел во сне. Их кровь текла во мне, их сила поднималась из глубин моего естества. И их любовь, выстоявшая против проклятий и забвения, передалась мне.

Я чувствовал, как она содрогается в моих объятиях, как её пальцы впиваются в мои плечи, как её губы шепчут моё имя. Шепчут уже не врагу, не стражу, а мужчине, которого она впустила в свою душу. И когда волна наслаждения накрыла нас обоих, когда мир сжался до точки соприкосновения двух тел и двух сердец, я услышал не только её крик.

В шелесте листвы мне почудился далёкий, нежный, полный слёз счастья женский смех. И низкий, удовлетворённый голос стража, произнёсший всего одно слово на древнем языке:

«Наконец».

А потом тьма отпустила меня, и я провалился в сон без сновидений, впервые за долгие годы чувствуя, что я дома.