Глава 13

День был таким же, как и сотни предыдущих: пыльный воздух библиотеки, шелест пергамента и мои собственные заметки, растущие как сумасшедший сад на столе. Я уже почти перестала вздрагивать при каждом скрипе двери, заглушая надежду стуком собственного сердца.

И вдруг дверь в лабораторию распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Сильвейн. Его обычно спокойное лицо было раскрасневшимся, седые волосы всклокочены, а глаза горели таким огнем, что, казалось, вот-вот подожгут его бороду.

— Нашел! — выдохнул он, задыхаясь, словно бежал через весь город. — Лира, дитя мое, я нашел!

Мое сердце замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Я сразу все поняла. О чем еще он мог говорить с таким исступленным восторгом? Я вскочила, готовая броситься к нему, засыпать вопросами.

Но прежде чем я успела сделать шаг, его взгляд изменился. Ликование в его глазах померкло, сменившись… осторожностью? Сожалением? Его взгляд скользнул по мне, по моему округлившемуся животу, и в них появилась неподдельная, глубокая грусть.

— О, дитя мое… — он прошептал, и его голос вдруг стал старым и очень усталым. — Я нашел упоминание о Звездной Печати. О твоей метке.

Он медленно подошел к столу и бережно, почти с благоговением, положил передо мной крошечный, почерневший от времени клочок пергамента. На нем был изображен знакомый узор — падающая звезда, точь-в-точь как родимое пятно у меня на груди.

— И…? — с трудом выдавила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его выражение лица не сулило ничего хорошего.

— Это не клеймо предателя, Лира, — начал он тихо, избегая моего взгляда. — Это… печать хранителя. Но не света. — Он тяжело сглотнул. — Твой род… он был стражем. Стражем Порога.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалась такая бесконечная жалость, что мне стало физически плохо.

— Они охраняли границу между нашим миром и… Иным. Миром темной магии, откуда когда-то пришли те самые существа, что люди называют демонами, а эльфы — Заблудшими. Твой род добровольно принял на себя часть той энергии, чтобы удерживать равновесие. Это не проклятие, дитя. Это… долг. Невероятно тяжелый и опасный.

Он замолчал, давая мне понять. И я поняла. Поняла, почему мать Каэлана видела во мне смерть. Поняла ее ужас. Во мне и в моем ребенке текла кровь, которая была ключом. Ключом к самой мощной и самой опасной силе во вселенной.

— Ребенок… — прошептала я, инстинктивно обхватив живот.

— Дитя, зачатое в месте силы, от отца с кровью Заблудшего… — голос Сильвейна дрогнул. — Он не будет просто полукровкой, Лира. Он может стать… Мостом. Тем самым Порогом, который твой род веками охранял. Сила в нем будет невероятной. И все… все будут жаждать ею завладеть. Или уничтожить его.

Он наконец посмотрел на меня прямо, и в его взгляде была не просто грусть, а настоящий, неподдельный ужас.

— Тебе это не понравится, дитя мое. Мне жаль. Но теперь ты знаешь. И враги могли тоже почувствовать пробуждение крови…

Слова Сильвейна повисли в воздухе, тяжелые и невыносимые, как приговор. Мост. Уничтожить. Заблудшие. Мир плыл у меня перед глазами, и я инстинктивно ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

— И что же теперь нам делать? — мой голос прозвучал тихо, с надрывной мольбой, обращенной не только к наставнику, но и ко всем силам вселенной, которые могли бы услышать мою молитву.

Сильвейн, видя мое отчаяние, поспешно порылся в груде принесенных им бумаг. Его пальцы, испачканные чернилами и пылью веков, дрожали.

— Есть… есть еще это, — он извлек из-под стопки еще один, совсем крошечный и почти истлевший фрагмент. — Мы нашли его между страниц. Похоже, его писали в спешке, на пороге смерти… Пророчество. Или предупреждение. Оно бессвязное, обрывочное…

Он приблизил к свету лампы хрупкий пергамент и начал читать, с трудом разбирая выцветшие знаки:

«…и дабы спасти чадо-мост от взора Тьмы и жадных рук Заблудших… мать должна принести величайшую жертву… жертву памятью… дитя должно быть скрыто в месте, где время спит… а мать… мать должна забыть… забыть плоть свою, кровь свою… не искать, не тосковать… лишь забвение убережет их обоих… лишь пустота в сердце матери станет щитом для дитя…»

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Я слышала, как трещит магический фитиль в лампе, и как бешено стучит мое собственное сердце. Сначала я не поняла. Потом смысл дошел до меня, холодный и ужасающий, словно ледяная вода, вылитая на голову.

— Забыть? — прошептала я, и голос мой сорвался. — Я… я должна забыть своего ребенка? Отдать его и… стереть его из своей памяти?

Представление было настолько чудовищным, настолько противоестественным, что мой разум отказывался его принимать. Это была не жертва. Это было кощунство.

Сильвейн смотрел на меня с бесконечной болью, и в его глазах читалось, что он понимает весь ужас этого выбора.

— Кажется, что да, дитя мое, — его голос был полон скорби. — Если ты будешь помнить, твое сердце будет искать его. Твоя душа будет тосковать. И эта связь… она будет как маяк для тех, кто охотится за его силой. Они найдут тебя, и через тебя — его. Забвение… это единственный способ разорвать эту связь. Спрятать его в полной безопасности.

Слезы текли по моим щекам, но я их не чувствовала. Внутри меня бушевала война. Материнский инстинкт кричал «нет». Он требовал бороться, защищать, держать при себе, сражаться до последнего вздоха.

Но где-то глубоко внутри, в самой холодной и разумной части моей души, где все еще жила ученая, жаждущая сохранить ребенка любой ценой, звучал другой голос. Голос логики.

Я посмотрела на свой живот, на жизнь, что билась под моей ладонью. Моего мальчика. Нашего мальчика.

Спасти его.

Это было единственное, что имело значение.

Я выпрямилась, смахнула слезы тыльной стороной ладони. Голос больше не дрожал, когда я заговорила.

— Хорошо, — сказала я, и в этом слове была вся моя сломленная, но непокоренная воля. — Если это единственный способ спасти его… я согласна. Я забуду.

Я готова была принести в жертву свою память, свою материнскую любовь. Ради того, чтобы он жил.