Глава 10

Нас проводили в семейные покои — не в гостевые, а в личные апартаменты Каэлана. Комната была такой же, как и он сам: строгой, с минималистичной эльфийской мебелью из темного дерева, но с проблесками чего-то большего: на столе лежала засохшая ветка необычной формы, на полке стояла изящная статуэтка летящей птицы. Окно выходило в глухой, заросший диким виноградом внутренний сад, гарантируя полное уединение.

Вскоре служанка, не поднимая глаз, принесла и оставила на кровати сложенную одежду. Это было не мое походное платье и не его просторная рубаха. Это было платье из тончайшего серебристо-серого шелка, расшитое по подолу и рукавам приглушенным жемчугом и темными нитями, образующими сложные, похожие на руны узоры. Оно было одновременно скромным и невероятно роскошным. Тихий, но весомый дар. Признание.

Я надела его. Ткань оказалась невесомой и прохладной, а платье сидело на мне так идеально, словно его шили именно для меня. Я еще разглядывала себя в полированном зеркале, пытаясь осознать это преображение, когда дверь открылась и вошел Каэлан.

Он замер на пороге. Его взгляд скользнул по мне, с ног до головы и обратно, и застыл. Все напряжение дня, вся суровая маска стража в одно мгновение испарились с его лица, сменившись чистым, безудержным изумлением. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что я видела в лесу, дикий, голодный, восхищенный.

— Лира… — мое имя на его устах прозвучало как самое сокровенное заклинание, полное благоговения и жгучего желания.

Он не стал говорить комплиментов. Не стал медленно подходить. Инстинкт взял верх над его выдержкой. В два шага он преодолел расстояние между нами, его руки обхватили мою талию, а губы с жадностью приникли к моим, смывая все тревоги и слова одним мощным, клеймящим поцелуем.

Я почувствовала, как его тело напряглось, и тот самый, уже знакомый жар начал исходить от него, растворяя шелк платья и мою собственную волю. Он не просто хотел меня. Он, казалось, жаждал запечатлеть этот образ меня, в его доме, в его цветах, как свою, на самой своей душе.

Его пальцы дрожали, когда он искал застежки на спине, и, не найдя их сразу, он с низким, нетерпеливым рычанием просто взял меня на руки и усадил на край массивного деревянного стола, смахнув со стола свиток и несколько перьев одним движением руки.

— Каэлан, стол… — попыталась я протестовать, но мой голос был слабым и прерывистым.

— Молчи, — он прошептал мне в губы, уже поднимая низ этого прекрасного, ненавистного ему в данный момент платья. — Я должен быть с тобой. Сейчас же.

И на этот раз в его действиях не было ни ярости, ни бури. Была лишь всепоглощающая, неконтролируемая нужда, подпитываемая стрессом дня, страхом потерять меня и ослепительной красотой, что сидела перед ним. Он взял меня прямо там, на холодном полированном дереве, среди разбросанных его вещей, и это было не актом грубости, а самым искренним, самым настоящим признанием, на которое он был способен. Это был его способ сказать, что никакие шелка, никакие предсказания и никакие стены не изменят того, что я принадлежу ему. И он — мне.

Когда наконец буря страсти утихла, он не отпустил меня сразу. Его грудь тяжело вздымалась, а сердце билось где-то у меня в ухе, громко, ровно, успокаивающе. Он лежал на мне, всем своим весом, прижимая к прохладной поверхности стола, и его дыхание постепенно выравнивалось.

Потом он медленно приподнялся на локтях, все еще находясь между моих ног, и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был невероятно серьезным и до боли нежным. В нем не осталось и следа той животной ярости, что двигала им минуту назад.

— Я не навредил тебе? — его голос был низким и хриплым от напряжения. — Ребенку…? Я… я потерял голову.

Я отрицательно качнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Мне хотелось притянуть его обратно, чтобы это мгновение близости никогда не заканчивалось.

Он внимательно изучил мое лицо, словно проверяя, не лгу ли я, и, видимо, удовлетворившись ответом, его взгляд упал на платье. Тонкий шелк был измят, а на плече зиял маленький разрыв, оставленный его нетерпеливыми пальцами.

На его лице промелькнула тень досады, а затем — решимости. С низким, почти что срывающимся рычанием, он взялся за ткань у моего плеча и одним резким, точным движением разорвал шелк до самого подола.

Я ахнула от неожиданности, но он уже скинул с себя собственную рубаху, простую, льняную, еще теплую от его тела, и накинул ее на меня, заботливо запахнул полы, укутав меня с головы до ног в ткань, пропитанную его запахом.

— Это платье… оно было слишком… — он не договорил, сжав губы. — На тебе должно быть что-то мое. Всегда.

Он легко поднял меня со стола, держа на руках, как драгоценность, и бережно уложил на кровать, укрыв одеялом.

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли новое, — сказал он, его голос вновь обрел привычную командирскую твердость, но теперь в ней сквозила забота. — И чтобы подготовили ванну. Ты должна отдыхать. Тебе нужно… — он запнулся, снова коснувшись рукой моего живота через одеяло, — … силы.

И в этом простом жесте, в этой внезапной, почти болезненной заботе, было больше любви и принятия, чем во всей его неистовой страсти. Он уже защищал нас. И это заставляло мое сердце биться чаще любого прикосновения.

Я лежала, закутавшись в его рубаху, уткнувшись лицом в подушку, все еще хранившую его запах, и пыталась осмыслить бурю эмоций последних часов. Страсть, страх, неожиданную защиту и эту новую, трепетную заботу. В душе теплилась робкая надежда.

Дверь в покои бесшумно открылась. Я ожидала увидеть служанку-человека или, может, того самого сурового эльфа-слугу. Но вошла она.

Эльфийка. Высокая, с фигурой, которую не скрывало даже простое платье прислуги. Ее серебристые волосы были заплетены в сложную, безупречную косу, а глаза цвета зимнего неба холодно и оценивающе скользнули по комнате, по разорванному платью на полу, по мне, закутанной в рубаху ее господина.

На ее лице не было и тени подобострастия. Лишь ледяное, безразличное презрение. Она несла аккуратно сложенное новое платье, но ее движения были резкими, угловатыми.

— Господин распорядился передать вам это, — ее голос звучал мелодично, но каждый звук был отточен, как лезвие. Она бросила платье на стул у кровати, даже не удосужившись положить его.

Я приподнялась на локте, чувствуя, как под ее взглядом по коже бегут мурашки. Она обвела меня медленным, унизительным взглядом — с головы до ног, задержавшись на моих спутанных волосах и его рубахе, и ее тонкие губы изогнулись в едва заметной, но убийственной усмешке.

Затем она гордо подняла подбородок, и ее глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни смущения.

— Наслаждайся, пока можешь, человечишка, — она произнесла это тихо, но так отчетливо, что каждое слово впивалось в меня, как игла. — Я — Милия. И я была его утешением долгие годы. До тебя. И буду после. Такие, как ты, всегда быстро надоедают ему. Он поиграет с новой игрушкой, а потом… — она сделала многозначительную паузу, и в ее глазах вспыхнула уверенность, — … он всегда возвращается ко мне. В мои объятия. В мою постель.

Она повернулась, чтобы уйти, бросив через плечо последнюю фразу:

— Не обольщайся. Ты здесь ненадолго.

Дверь закрылась за ней так же бесшумно, как и открылась. Я осталась одна, сидя на кровати, сжимая в кулаках ткань его рубахи. Робкое счастье и покой, что я только что ощущала, развеялись, как дым. Их место занял едкий, холодный яд ее слов. И самый ужасный был в том, что в них звучала правда. Она была невероятно красива. И она говорила о нем с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто знает человека действительно близко.

Сомнения, которые я прогнала, вернулись с утроенной силой. А что, если она права? Что, если я всего лишь мимолетное увлечение, забава, которую он защищает из чувства долга? Что, если пророчество его матери и козни этой служанки — лишь начало конца той сказки, что подарил мне волшебный лес?

Слова эльфийки-служки висели в воздухе, словно ядовитый туман. Но по мере того как первоначальный шок и обида отступали, их место начинал занимать холодный, ясный рассудок.

Я не беспомощная девица, напомнила я себе, сжимая пальцы в кулаки. Я Лира из рода Альдеров. Ученая из Северного Города. Я с отличием закончила Академию, мои работы по магической ботанике цитируют. У меня есть ум, воля и друзья в Совете Ученых. Сильвейн, старый алхимик, всегда говорил, что у меня острый ум для головоломок.

Эта ситуация — величайшая головоломка в моей жизни. Проклятия, метки, темное наследие… Это не эмоции. Это данные. А данные нужно анализировать, систематизировать и проверять.

Мысли закрутились с неистовой скоростью. Мать Каэлана видит угрозу. Но что, если она ошибается? Что, если «метка» — не клеймо предателя, а что-то иное? Наследие забытого рода защитников? Ключ? Мне нужны знания. Мне нужен доступ к архивам, которых здесь нет. Мне нужны Сильвейн и другие. Они помогут разобраться. Они не станут судить по слухам и предрассудкам.

Решение созрело мгновенно, принеся с собой не уверенность, но твердую почву под ногами. Я не была больше жертвой обстоятельств. Я была исследователем, у которого появилась гипотеза и план действий.

Когда Каэлан вернулся, его лицо было озабоченным, но смягчилось при виде меня. Он нес кувшин с водой и какие-то фрукты.

— Как ты? — его голос был мягким.

Это был мой шанс. Я сделала глубокий вдох.

— Каэлан, мне нужно кое-что обсудить с тобой, — начала я, стараясь говорить спокойно и четко. — То, что сказала твоя мать… это серьезно. Слишком серьезно, чтобы полагаться только на ее видения, как бы сильны они ни были. Мне нужны… факты. Знания.

Он поставил кувшин и внимательно посмотрел на меня.

— Я решила, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза, — что мне нужно связаться с Советом Ученых в Северном Городе. Мои коллеги… они величайшие умы королевства. Они имеют доступ к архивам, о которых здесь, возможно, и не слышали. Они могут помочь нам понять природу этой «метки», этого проклятия. Они могут…

— Нет! — его слово прозвучало как удар хлыста, резко и бесповоротно. Все мягкость исчезла с его лица, сменившись мгновенной, грозной бурей. — Никогда! Ты не выйдешь из этих стен. И ты не будешь ни с кем этим делиться! Это останется между нами, моей матерью и этими стенами!

— Но почему⁈ — не выдержала я, вскакивая с кровати. — Это же может помочь нам! Защитить нас!

— Потому что я так сказал! — его голос гремел, заставляя содрогнуться стены. — Я не позволю, чтобы о тебе судачили какие-то ученые крысы! Чтобы тебя выставили на посмешище или, что хуже, объявили ведьмой! Ты теперь под моей защитой, и ты будешь слушаться меня!

Его реакция была такой мгновенной и такой яростной, что на мгновение я опешила. Но затем его слова, его неприкрытый диктат, разожгли во мне ответный огонь. Все обиды, все страхи и ядовитые слова служанки вырвались наружу.

— Слушаться? — мой голос зазвучал звеняще и холодно. — Как та твоя служанка, Милия, должна тебя слушаться? Та, что была в твоей постели долгие годы и, я уверена, выполняла все твои приказы беспрекословно? Это то поведение, которое ты ждешь от меня теперь?

Он замер, словно я ударила его кинжалом. Гнев на его лице сменился шоком, а затем леденящей яростью.

— Что? — он прошипел так тихо, что стало по-настоящему страшно.

— Она заходила, — выпалила я, не в силах остановиться. — Пока ты отсутствовал. Очень красивая эльфийка. Сказала передать, что с нетерпением ждет, когда ты наиграешься со своей новой человеческой игрушкой и вернешься в ее опытные объятия. Так что не рассказывай мне о доверии и послушании, Каэлан. Похоже, в этом доме у меня есть куда более реальные враги, чем мифические проклятия!

Я стояла, тяжело дыша, готовая к его взрыву. Но он просто смотрел на меня, и в его глазах бушевала такая буря эмоций, что я не могла разобрать ни одной.

Он не стал кричать. Не стал оправдываться. Он просто замер, и его лицо стало абсолютно пустым, каменным, словно я не обвинение высказала, а прочитала непонятное ему заклинание. Эта ледяная маска была страшнее любой ярости.

Он молча развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он не хлопнул ею. Он просто… ушел. Оставив меня одну с грохотом собственного сердца и жгучим чувством вины, которое тут же попыталось заглушить голос разума.

«Слишком далеко, Лира. Слишком далеко ты зашла, »— шептал внутренний голос.

Но более громкий и ясный голос, голос ученой, той самой свободной женщины, что рискнула одна отправиться в запретные земли, заглушал его.

Нет. Я была права. Его реакция лишь подтверждает правду слов этой… Милии. Он не видит во мне равную. Он видит собственность, которую нужно охранять, игрушку, которую нужно контролировать. Его мать видит в мне угрозу, его любовница — временную помеху. А он… он не видит меня.

Я медленно подошла к окну. Темнело. Сад погружался в глубокие, надежные сумерки. Идеальное время, чтобы стать незамеченной.

Решение созрело мгновенно, твердое и неоспоримое, как закон физики. Я не могла остаться здесь. В этой золотой клетке, полной шепота, ненависти и тайн. Я не была рождена для этого. Я была рождена, чтобы задавать вопросы и находить ответы. И сейчас самый главный вопрос касался меня самой, моего будущего, моего ребенка.

Он хочет запереть меня здесь? Скрыть от мира?

Нет.

Я быстро надела то самое простое походное платье, что лежало в моем саквояже. Я не взяла ни шелков, ни украшений. Только свой блокнот, карандаши и несколько самых ценных инструментов. Я была ученой из Северного Города, а не знатной дамой. Я сама прокладывала себе путь.

План был рискованным, но простым. Добраться до конюшни, выбрать самую незаметную лошадь. Я видела карту этой местности. Если ехать на север, избегая больших дорог, через два дня будет река, а там — торговый путь, ведущий прямиком к моему дому.

Мое сердце сжималось от боли при мысли о нем. О том, как он будет искать меня. Как разозлится. Как будет беспокоиться. Но я заглушала эту боль. Он выбрал свой путь — путь приказов и молчания. Я выбирала свой — путь знаний и свободы.

Я не убегала от проблемы. Я ехала ее решать. Так, как умела. Так, как считала правильным.

Приоткрыв дверь и убедившись, что в коридоре никого нет, я выскользнула из комнаты и растворилась в тенях огромного, молчаливого дома. Я была всего лишь человеком. Хрупким, напуганным, беременным. Но в тот момент я чувствовала себя сильнее, чем когда-либо. Потому что я сама держала свою судьбу в руках.