Глава 23

Его пальцы зарываются в волосы на затылке уверенно и властно. От этого жеста у меня подкашиваются ноги. Я должна оттолкнуть его. Должна вспомнить, кто я и кто он и где мы находимся. Должна вспомнить суровый взгляд отца. Но вместо этого я стою, пригвожденная к месту, и смотрю в его черные, как бездна, глаза.

— Не бойся, — шепчет он, склоняясь ниже.

Его дыхание опаляет мои губы. Я инстинктивно приоткрываю рот, чтобы сделать вдох, и в это мгновение он накрывает мои губы своими.

Мир перестает существовать.

Это похоже на обвал в горах. Грохот пульса в ушах, страх и неумолимая сила, которая сносит все на своем пути. Его губы жесткие, требовательные. Он целует так, будто ставит клеймо. Присваивает.

Я замираю, не зная, что делать. Руки висят плетьми вдоль тела. В голове бьется паническая мысль: «Если кто-то увидит… Если узнает отец…». Но тело предает меня. Сердце колотится так сильно, что отдает в висках, а кровь становится горячей.

Он чувствует мою скованность. Слегка прикусывает нижнюю губу, заставляя меня тихо выдохнуть, и углубляет поцелуй. Он настойчив, и я чувствую вкус табака и мяты. Его рука на моей щеке — горячая и шершавая, запретная. Он проводит большим пальцем по скуле, и я невольно подаюсь вперед.

На секунду — всего на одну жалкую секунду — я позволяю себе забыть о запретах. Забыть о том, что меня ждет дома. Я отвечаю. Неумело, робко, но отвечаю.

И тут же страх обрушивается на меня ледяным душем.

Я с силой упираюсь ладонями в его грудь и отталкиваю. Он отступает не сразу, неохотно, но отпускает.

— Что вы делаете? — шепчу я, прижимая дрожащие пальцы к губам. Они горят, пульсируют. — Зачем… зачем вы так?

— Потому что ты мне нужна, — спокойно отвечает он. В его глазах нет ни капли сомнения. Только темный огонь. — И я не жалею.

— Вы не понимаете… — Я задыхаюсь от волнения, оглядываясь по сторонам, словно отец может выйти прямо из-за скалы. — Мне нельзя! Это неправильно. У нас так не делают!

— Кто сказал? — Он делает шаг ко мне, но не касается. — Твой отец? Общество? Амина, послушай меня. Ты не вещь, которую можно спрятать в шкаф и доставать по праздникам. Ты живая.

— Вы все усложняете! — всхлипываю я. — Вы поиграете и уйдете, а мне… мне с этим жить. Меня уничтожат, если узнают.

Я отворачиваюсь, пытаясь скрыть слезы. Меня трясет. Осознание того, что я перешла черту, давит бетонной плитой. Я позволила чужому мужчине поцеловать себя. Более того, я целовала его сама! Я предала доверие семьи.

Роман молчит пару секунд, затем его голос звучит твердо, как сталь:

— Посмотри на меня.

Я мотаю головой.

— Амина.

Я поднимаю глаза.

— Я не играю, — чеканит он каждое слово. — И я тебя не брошу. Никакой жених, никакой отец этого не изменят. Ты принадлежишь мне с того момента, как я тебя увидел. А этот поцелуй… только начало.

— Это конец, — шепчу я. — Отвезите меня домой. Пожалуйста.

Он смотрит на меня долго, изучающе, будто решает, закинуть меня на плечо прямо сейчас или дать еще время. Затем кивает.

— Пошли.

Обратная дорога проходит в тяжелом молчании. Я сижу, вжавшись в спинку сидения, и смотрю в окно невидящим взглядом. Губы все еще горят, напоминая о случившемся. Я тру их тыльной стороной ладони, пытаясь стереть ощущение его прикосновений, но это бесполезно.

Чем ближе мы к моему дому, тем сильнее меня накрывает паника. Как я посмотрю в глаза маме? Отцу? Они ведь увидят. На мне написано, что я только что была с мужчиной.

— Остановите здесь, — прошу я, когда до дома остается два квартала.

Он тормозит у обочины. Свет фонаря падает на его лицо, выделяя резкие скулы.

— В пятницу, — говорит он, не глядя на меня, а сжимая руль до побеления костяшек. — Когда придет этот «жених». Ты посмотришь на него и вспомнишь меня. Вспомнишь то, что было на берегу. И поймешь, что не сможешь жить с ним, когда в голове у тебя буду я.

— Не говорите так… — прошу я, открывая дверь.

— Если скажешь «да» ему — совершишь ошибку, Амина. Я даю тебе время до вечера пятницы. Если не напишешь мне, что отказала… я сам приду за тобой.

— Не смейте! — Я выскакиваю из машины и захлопываю дверь со всей силы.

Бегу домой, не оглядываясь.

Забегаю в подъезд, останавливаюсь на лестничной площадке, чтобы отдышаться. Достаю зеркальце. Щеки пунцовые, глаза блестят. Поправляю одежду, стараясь скрыть выбившиеся пряди волос и перекрученную блузку, кусаю губы, чтобы сбить припухлость, и открываю дверь.

Дома стоит глухая тишина.

— Амина? — Голос мамы из гостиной заставляет меня вздрогнуть. — Это ты?

— Я, мам, — отзываюсь я, стараясь говорить ровно. — Я поздно, прости. В библиотеке засиделась, к зачету готовилась.

Я быстро разуваюсь, мечтая прошмыгнуть в свою комнату незамеченной. Но мама выходит в коридор и внимательно на меня смотрит.

— Ты красная вся, — замечает она. — Бежала?

— Да, — киваю, отводя взгляд. — От остановки. Холодно на улице, ветер сильный.

— Иди умойся, ужинать будем. Отец ждет.

Слово «отец» звучит как напоминание о моем проступке. Я незамедлительно вспоминаю все, что только что было. Это ведь даже не поход в клуб, это куда хуже. И чем дольше я вижусь с Романом, тем сильнее в этом всем увязаю, тем больше совершаю проступков.

Я запираюсь в ванной, включая холодную воду и умываюсь, пытаясь остудить лицо. Мне хочется смыть с себя этот день, этот страх и это сладкое, запретное чувство, которое поселилось в груди.

«Ты моя», — звучит его голос в голове.

— Нет, — шепчу я своему отражению. — Я не могу быть твоей.