Глава 30

Я смотрю на экран второго телефона, пока он не гаснет, погружая комнату в темноту. В голове гудит от мыслей, которые еще вчера показались бы мне кощунственными.

Дари смирилась. Она выбрала золотую клетку с открытой дверью, через которую ее муж будет ходить к другой женщине. Она выбрала статус, деньги, красивую картинку для соцсетей. «Я знаю, что он был с ней». В этой фразе столько безнадежности, что мне хочется выть.

А я? Что выберу я?

Я вспоминаю Салима. Его липкий взгляд, его разговоры с отцом, где меня обсуждали как племенную кобылу. Если я останусь, меня ждет не просто нелюбовь. Меня ждет Турция, чужой дом и полное бесправие. У Дари хотя бы есть иллюзия выбора и родители под боком. У меня не будет ничего, кроме холодной чужой страны.

Телефон молчит. Ни вибрации, ни загоревшегося экрана. Он лежит на простыне черным глянцевым кирпичом, словно надгробная плита всем моим надеждам.

Я жду час. Два. Вглядываюсь в темноту за окном, надеясь увидеть знакомый силуэт у дерева, красный огонек сигареты — хоть что-то. Но там только ветер качает ветки и лает соседская собака.

Я забираюсь в кровать и засыпаю.

После беспокойной ночи, полной кошмарных снов, я просыпаюсь очень рано и спускаюсь к завтраку, стараясь не смотреть отцу в глаза. Он сегодня в прекрасном настроении, шутит с мамой.

— Сегодня дома будь, — наставляет он, допивая чай. — Салим заехать обещал.

Внутри все обрывается.

— Зачем? — вырывается у меня слишком резко.

Отец хмурится.

— Подарок привезет. Свадебный комплект. И обсудить кое-что хочет по поводу поездки. Будь готова к обеду. Надень то синее платье, оно ему понравилось на фотографии.

Я киваю, чувствуя, как кусок хлеба встает поперек горла.

К обеду я переодеваюсь. Синее платье закрытое, скромное, но ткань так плотно облегает фигуру, что мне становится не по себе. Я слышу, как к воротам подъезжает машина. Тяжелый, дорогой внедорожник. Хлопает дверь.

Слышится громкий голос отца, приветствия. Я стою посреди гостиной, сцепив руки в замок так сильно, что костяшки белеют.

— А вот и моя красавица! — Отец распахивает двери, пропуская гостя вперед.

В комнату входит Салим.

Вблизи он кажется еще огромнее и страшнее. Ему за сорок, но выглядит он старше из-за грузности и тяжелого, одутловатого лица. Дорогой костюм натягивается на животе, на толстых пальцах блестят перстни. Но хуже всего — запах. От него пахнет резким, удушливым парфюмом, смешанным с запахом сигар и чего-то кислого, старческого.

Этот запах мгновенно заполняет комнату, вытесняя воздух.

— Здравствуй, Амина, — его голос густой, масляный. Он проходит в комнату по-хозяйски, не разуваясь.

— Здравствуйте, — шепчу я, опуская глаза.

— Ну, чего застыла? — подталкивает меня отец. — Прими гостя. Чай разлей.

Пока я дрожащими руками разливаю чай, Салим не сводит с меня глаз. Его взгляд тяжелый и физически ощутимый. Он скользит по моим рукам, поднимается к шее, задерживается на груди, скрытой плотной тканью платья. Я чувствую себя так, словно по мне ползают насекомые. С трудом сдерживаю себя, чтобы не бросить чайничек на пол и не сбежать.

— Карим, — обращается он к отцу, не переставая разглядывать меня, — у меня есть пара вопросов по документам для визы. Ты подготовил копии?

— Конечно, конечно! — суетится отец. — Сейчас принесу, они в кабинете.

Папа встает и выходит из комнаты.

В этот момент мое сердце пропускает удар. Я остаюсь с ним наедине.

В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Салима. Я хочу отступить к двери, но ноги словно приросли к ковру.

— Подойди, — командует он, и я вмиг чувствую, как изменился его голос.

Исчезла та показная вежливость, с которой он говорил при отце. Теперь это голос хозяина, который обращается с указом.

Я не двигаюсь.

— Я сказал, подойди, — повторяет он тише, но с такой угрозой, что я делаю шаг вперед. — Ближе.

Он хлопает ладонью по дивану рядом с собой.

— Я… я постою.

Салим усмехается. Его лицо краснеет, на лбу проступает испарина. Он тянется к столу, берет бархатную коробочку, которую привез с собой, и открывает её.

Внутри лежит массивное золотое колье с рубинами. Камни темные, похожие на застывшую кровь. Оно выглядит дорогим, вульгарным и тяжелым. Как ошейник.

— Нравится? — спрашивает он.

— Очень красивое, спасибо, — шепчу я, стараясь не задерживаться взглядом на украшении.

— Это только начало, Амина. У тебя будет все. Золото, шубы, машина. Ты будешь жить как королева. — Он резко подается вперед и хватает меня за запястье. Его ладонь влажная и горячая. — Но и ты должна будешь мне угодить.

Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко, больно сжимая тонкие кости.

— Пустите… мне больно.

— Больно? — он тянет меня к себе, заставляя наклониться. Теперь его лицо в сантиметрах от моего. Я чувствую этот ужасный запах — смесь дорогого одеколона и несвежего тела. Меня мутит. — Привыкай, девочка. Ты слишком нежная. Отец тебя избаловал. Но в Турции папочки рядом не будет.

У меня расширяются глаза от ужаса.

— Что… что вы имеете в виду?

— То, что там я буду твоим отцом, мужем и богом, — он скалится, обнажая ряд неровных зубы. — Я люблю послушных. А если не умеешь — научу. Не захочешь — заставлю. Ты думаешь, я беру тебя для разговоров? Мне нужна молодая кровь, чтобы чувствовать себя живым.

Он отпускает мое запястье и тут же, не давая мне опомниться, проводит толстым пальцем по моей щеке, спускаясь к шее. Этот жест настолько собственнический, настолько грязный, что я не выдерживаю.

Я резко отшатываюсь, едва не опрокинув столик с чаем.

— Не трогайте меня! — вырывается у меня громче, чем следовало.

Салим не злится. Наоборот, его глаза загораются каким-то мутным блеском.

— С характером, — хмыкает он, облизывая губы. — Дикая. Это хорошо. Люблю ломать диких. Будет чем заняться в медовый месяц.

В коридоре слышатся шаги отца. Салим мгновенно меняется в лице. Он откидывается на спинку дивана, принимая расслабленную позу, и когда отец входит, на лице "жениха" снова играет благодушная улыбка.

— Вот, нашел! — отец кладет папку на стол, не замечая моего бледного лица и того, как меня трясет. — Все здесь, Салим. Паспорт, справки.

— Отлично, — кивает тот, пряча документы во внутренний карман. — Завтра мы не увидимся, Карим. У меня дела перед отлетом. А в пятницу… — он бросает на меня короткий взгляд, от которого внутри все леденеет, — в пятницу я заберу свое сокровище.

Он встает, тяжело опираясь на колени.

— Проводи меня, невеста.

Я иду за ними в прихожую как на казнь. Отец рассыпается в любезностях. Салим обувается, кряхтя.

Уже на пороге он оборачивается ко мне. Отец стоит чуть позади, не видит его лица. Салим подмигивает мне.

— До пятницы, Амина.

Дверь закрывается.

Я стою в коридоре, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Бегу в ванную на первом этаже, запираюсь и включаю воду на полную мощность.

Меня рвет.

Я сползаю на холодный кафель, вытирая губы дрожащей рукой.

«Люблю ломать диких».

«Там папочки рядом не будет».

Это не просто брак по расчету. Это рабство. Он увезет меня в другую страну, отберет у меня свободу, и я исчезну. Никто не услышит моих криков. Отец будет думать, что я живу как королева, а этот… этот монстр будет делать со мной все, что захочет.

Я вспоминаю Романа. Его прикосновения там, у моря. Он тоже сильный. Он тоже опасный. Но почему-то при виде него у меня не подкатывается к горлу тошнота.

Остаток дня проходит, как в тумане, а вечером я жду сообщения от Романа, но… ничего. Ни слова. Я так и засыпаю с его телефоном в руке, а утром, когда просыпаюсь, с ужасом осознаю, что телефона нет.