Глава 27

— Мне пойти с тобой? — уточняет Аня, наклонившись так, чтобы её голос никто расслышать не мог.

— Не стоит. Я и так твоя должница, — искренне благодарю.

Без нее меня бы навряд ли пустили к Макееву, однако существуют настолько бесценные и редкие корочки, что под их натиском ни одна дверь не способна выдержать.

— И всё же я тебя здесь подожду, — не отступает она.

— Если дедуля узнает, не сносить тебе головы, — предупреждаю её полушутя.

— Слажу уж как-нибудь. С возрастом он становится всё мягче и мягче.

— Ага, хлебушек, — отзываюсь я.

Несмотря на то что мой единственный родственник сделал всё, чтобы о нашем родстве знало минимальное количество населения нашей необъятной, от своих подчиненных и самого близкого круга скрыть правду не удалось. Аня — одна из тех, кто посвящен в детали моей неприглядной родословной.

— Так это… К нему не положено никого впускать… — голос паренька, приставленного охранять «остатки» Макеева, дрожит.

Ну что за придурки? Неужели никого поопытнее не нашлось? Или специально оставляют родственником погибших девушек возможность поквитаться с маньяком?

— Уверен, что хочешь поспорить со мной? — вкрадчиво уточняет Аня.

Парнишка, окончательно струсив, мотает головой.

— Вот и отлично. Тогда шаг в сторону и пропусти мою коллегу в палату, а мы с тобой пока что чаю попьем. Пойдем, покажешь мне, где в этой, прости господи, больнице буфет.

Дождавшись, пока она уведет «грозного» надзирателя подальше, приоткрываю дверь в палату и юркаю внутрь.

Макеев, вопреки моим ожиданиям, выглядит относительно сносно. Сломанный нос, заплывшие глаза, разбитые скулы… Вглядевшись в мужчину, понимаю: Ястребов, скорее, хотел ему сделать больно, нежели убить.

Я имела возможность оценить силушку господина следователя и могу быть уверенной — при желании такие люди одним ударом могут отправить на тот свет своего оппонента. Здесь всё по лайту.

Зря я вызверилась на Олега.

Услышав щелчок дверного замка, Павел Васильевич приоткрывает глаза. Хотя в его случае «приоткрывает» не совсем точное определение. Из-за отека его лицо похоже на сочный помидор, глазок у которого не предусмотрено. Две тонкие щелочки — прорези глаз, с трудом различимы.

— Ох, Леночка, — произносит он с некоторым речевым дефектом.

Понятно. Значит, и зубы проредили хорошенько.

— Добрый день, — отзываюсь я, устраиваясь в кресле для посетителей. Принесенные с собой документы оставляю на небольшой тумбочке. — Вы не очень удивлены моему появлению.

Скорее, констатирую факт, нежели спрашиваю.

Он меня, конечно, очень заинтриговал, но явно не мог быть уверен, что я соглашусь на столь рисковую миссию.

— Честно? Да не особо, — говорить ему всё же тяжело, приходится ждать, пока он еле ворочает своим языком. — Я ведь знаю, что ты интересуешься судьбой своего отца. А концов никаких…

Неприятно, как же неприятно, когда такая гнида знает о тебе больше, чем все остальные.

— Павел Васильевич, с чего Вы взяли, что знаете, кто мой отец?

Он пытается хмыкнуть, но вместо этого из его рта вырывается булькающий звук.

Одна рука Макеева пристегнута наручниками к больничной койке, а вторая свободна. Он прикладывает руку к груди и растирает пятерней, по всей видимости, ноющую мышцу.

— Как считаешь, Елена, могло ли сломанное ребро пробить легкое? — уточняет.

— Навряд ли. В таком случае Вы бы не были таким бодрым, как сейчас, — отвечаю не задумываясь.

Он, морщась от боли, посмеивается.

На самом деле маньяки и прочие изуверы очень трепетно относятся к своим жалким жизням. В период, пока существовала смертная казнь, суды, впрочем, как и иные органы власти, были завалены прошениями о пересмотре приговора, а также помиловании.

Макеев не стал исключением. Это жизни девушек для него не значили ровным счетом ничего, зато собственная — самое ценное достояние.

— Скажешь тоже. Бодрым… — снова морщится. — Бодрым я был, пока твой Ястреб ручной на меня не налетел. Он всегда так ревностно относится к окружающим тебя мужчинам? Это занятно…

Я никак не комментирую его словесный поток. Не для того я здесь, и к тому же оправдываться — только внимание лишнее привлекать.

Немного пустословия, и Павел берет себя в руки.

— Об отце, значит, хочешь поговорить.

Естественно. Не с тобой же, законченным мудаком, мне приятно беседы вести.

— Что-то в тебе есть от отца… — размышляет вслух. — Взгляд такой же тяжелый. Жаль, родилась девкой, а не пацаном. Было бы достойное продолжение.

Отчетливо понимаю: Макеева раздражает перспектива общения со мной как со своим потенциальным спасителем, но делать, как говориться, нечего. Вариантов раз, два и обчелся.

— Ничего не поделать, я умудрилась девкой родиться, — язвлю и развожу руками. — Но давайте перейдем ближе к делу? Времени у меня не так много, — впрочем, как и желания находить в обществе морального урода. Несмотря на то что смесь с него сбили порядком, осознание того, кто находится рядом и на что он способен, никуда не ушло. — Я хочу узнать, с чего Вы решили, что я стану помогать человеку, которому светит пожизненное.

Он пытается сесть ровнее. Противный металлический скрежет наполняет комнату, когда наручники ползут по металлическому бортику койки.

— Ты ведь хочешь во всем разобраться? Узнать, где твой отец… Что с ним стало, — он по привычке пытается усилить эффект слов мимикой, но выходит черт-те что. — Я могу тебе в этом помочь.

— Откуда Вы его знали?

Он принимается разглядывать меня с нескрываемым интересом. Отвечать не торопится, размышляет над чем-то.

— Навряд ли в наших кругах был хоть кто-то, кто бы Двали Вахтанга не знал, — наконец изрекает. — Но ты права. В его ближний круг мало кто вхож был. Вахтанг почти со всеми держал дистанцию. И, как оказалось — не зря, — многозначительно добавляет.

— Хотите сказать… — прерываюсь. Моё естество до сих пор отвергает даже вероятность того, что отец мертв. Умом я всё понимаю, но есть вещи, которые имеют большую силу, нежели разум. — Кто-то из своих ему желал зла?

— Конечно же, — отзывается живо. — Морс, в отличие от нынешних яйцевалятелей, врагов в живых не держал. Даже жаль, что твоя матушка ему прицел сбила. А после твоего рождения мужик и вовсе стух. Стал слабым, вернее, уязвимым. И этом поспешили воспользоваться.

После знакомства с мамой отец, насколько я знаю, начал понемногу от дел отходить. Но процесс это, что и так понятно, не быстрый. Размыто я помню их редкие ссоры. Порой мама узнавала, что по каналам отца в страну попадала та или иная партия оружия, и устраивала ему разнос. Папа терпеливо уверял, что такого больше не повторится.

Это сейчас я понимаю — он просто успокаивал свою женщину, к тому моменту мама уже сильно болела. Не хотел волновать.

— И кто же воспользовался моментом? — уточняю.

— Ну не всё сразу, девочка, — оскаливается, хоть и выглядит при этом скорее смешно, нежели забавно. — Мне тоже нужен прок. Я, знаешь ли, в благодетели не записывался.

Меньшее, чего бы мне в жизни хотелось — это связываться с ним какими-либо общими договоренностями, однако разобраться с пропажей отца — первоочередная задача. А он единственный человек, обладающий информацией и готовый со мной ею поделиться. Остальные источники полный ноль.

— Я Вас слушаю. Но, как Вы уже могли догадаться — помочь с освобождением я не смогу. Вы слишком кровожадно с девушками поступали.

— Думаешь, только я? — обращается как к несмышлёному ребёнку. — Забава у нас была общая, а отвечать только мне придется…

— Вы можете заключить сделку со следствием, — напоминаю ему.

Мороз по коже идет от одной мысли, что таких отморозков, как он, ещё много. Учитывая, в каких кругах общался Макеев, вполне возможно, что остальные уроды обладают неприкосновенностью. Естественно, местечковой. А впрочем, как знать?!

— Ан нет. Я, Леночка, планирую на зоне ещё неплохо пожить. Не мне тебе объяснять — условия содержания в местах не столь отдаленных могут быть разными.

Его слова ужасно мерзки и противны, но факт остается фактом. Есть те, кто вполне себе комфортно сидят. И врачи некоторых заключенных лечат заграничные, и жены регулярно рожают, что важно — от своих законных мужей, находящихся под стражей, и развлечения при необходимости организовывают заскучавшим зекам разнообразные.

— Вы хотите, чтобы я решила вопрос с предоставлением Вам «удобной» исправительной колонии? — спрашиваю я без интереса.

— Да что ты, с этим, надеюсь, помогут. Но, если что, я обращусь.

Прикрывает один глаз, из чего делаю вывод — решил мне подмигнуть. Идиот.

— Не томите же, — мне порядком осточертело вести с ним беседу.

— Я хочу половину общака, который был под Вахтангом. Ты ведь в курсе, перед тем как пропасть, он собирался его передать другому наставнику…

— И пропал до того, как сумел это сделать.

Поэтому многие считают, что отец попросту сбежал за границу с деньгами. Но я точно знаю, что это не так.

— Да, но я знаю, где хранится его золотовалютная часть.

Я настораживаюсь.

— Думаете, я буду ввязываться в это? Если бы добраться было легко — Вы бы давно это сделали, — отвечаю легко, но внутри всё буквально звенит от напряжения.

— Но ты ведь хочешь найти своего папочку? — у Макеева звездный час наступает. — Лена, решать, конечно, тебе. Но знай — времени немного. Если кто-то из наших узнает, что я действую за их спинами, поверь — прикончат меня, я даже щелкнуть клювом не успею. Чтобы тебе думалось активнее, могу придать ускорения. Открой на своем телефоне карту области и дай его мне.