Глава 29

Меня штормит. Да так сильно, что голова идет кругом. Я мало что соображаю, сознание заволокло пеленой. На инстинктах сбрасываю с себя руки деда и устремляюсь к автомобилю, который только что достали из воды.

Я, черт возьми, его узнаю! Узнаю…

Папин любимый внедорожник.

Прошло столько лет, а картинки в памяти свежи, словно отец только вчера приказал дожидаться его возвращения и никуда не выходить из убежища.

Он должен был вернуться за мной через три дня, а в итоге я больше месяца провела в жутком страхе и одиночестве. Боялась не смерти, грозившей мне, нет. Жутко было от мысли, что больше я никогда не увижу папу.

Пугал страх потерять его так же, как маму.

Что, собственно, в итоге и случилось…

— Да оставь ты меня в покое! Не трогай! Не трогай меня!

Дед снова меня хватает за руку. Зачем он вообще приехал?! Кто ему рассказал?! Я не звала и меньше всего хотела, чтобы до него дошли слухи о том, что у меня появилась зацепка.

— Лена, не устраивай представление. Здесь полно посторонних… — проговаривает нравоучения, чем ещё сильнее заводит меня. Репутация для Михаила Семеновича — это всё. И воздух, и вода, и главная ценность. — Ты должна меня выслушать, — строго заканчивает.

— А что ещё я должна тебе?

Неужели не видит, что я не в том состоянии, чтобы беседы вести.

Я вообще не пойму, что со мною творится. Хаос не только в сознании, но и в душе. Пока я папу искала, во мне надежда жила… Надежда на то, что он жив, а сейчас я раздавлена полностью. Хочется лечь прямо здесь — на сырую землю, закрыть глаза и больше никогда их не открывать.

Михаил Семенович вообще в курсе, насколько одинокой и никому не нужной я себя чувствовала все эти годы? Нет. Конечно же, нет. Ему ведь плевать на все человеческие слабости!

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы вести диалог, — тон нарочито повелительный. Его любимый. — Давай мы поедем в гостиницу, ты успокоишься и тогда…

Я вглядываюсь в его хмурое, но всё же спокойное лицо. Он ведет себя так, будто ничего не случилось.

Стоп, о чем это я? Для него и не случилось!

— Скажи мне, пожалуйста, когда моя мама умерла, ты переживал? Хотя бы немного? Болезнь родной дочери, её страдания и скорый уход… В твоей жизни было хоть что-то, способное пробить твою ледяную броню? Почему-то сейчас я в этом не уверена…

Зажмурившись, я качаю головой.

Когда он меня нашел и забрал из детского дома, я так сильно старалась ему понравиться, что сейчас даже смешно… Наивный подросток, решивший, что скоро жизнь станет прежней, что его снова кто-то полюбит.

Бред. Не все люди способны на светлые, теплые и искренние чувства. Сейчас я уже это знаю, а тогда… Пришлось обжечься.

Открыв глаза, за пеленой горьких слез я не сразу замечаю изменения в его лице.

Подобравшись, он смотрит на меня застывшим взглядом.

Неужели обидела? Такое разве возможно?

— Ты и представить себе не можешь, что я испытал в тот момент, когда узнал о смерти своей единственной дочери, — произносит с горечью, в искренность которой я совершенно не верю.

— Правда? Даже пожалел о своих последних словах, сказанных ей при жизни?

Дед отшатывается, когда я одними губами беззвучно произношу: «Лучше бы ты умерла…».

Вслух такое сказать невозможно.

— Это папу я долго искала, — поясняю ему. — А дневники мамы нашла очень быстро, и знаешь… — закусываю нижнюю губу и несколько секунд собираюсь с мыслями. — Я уверена — в том, что её болезнь так быстро сожрала, есть и твоя вина тоже. Совсем не это хотят слышать девочки от своих пап.

Оставив его наедине со своими мыслями, я быстро разворачиваюсь и устремляюсь к забитому илом авто. Невыносимо, это просто невыносимо…

Тру ладонью лицо, совсем как маленькая, но слезы продолжают катиться по щекам. Их, кажется, уже ничего не остановит.

В обычное время мне бы не хотелось проявлять слабость характера при посторонних, однако сейчас их никчемные мнения меня едва ли волнуют.

— Я сама осмотрю. Первая, — обращаюсь к одному из криминалистов, пробившись выполнять свои прямые обязанности. — Попросите, пожалуйста, всех выйти за ограждения.

К моему облегчению, мужчина кивает, решив в спор не вступать.

Мельком оглядываюсь, с трудом понимая, почему здесь столько людей собралось. Будто бы на параде. Кого только нет: и следаки, и прокурорские, и межведомственная охрана, и даже кинологов с собаками зачем-то прислали… Чудные.

В глубине души я надеялась, что Макеев меня просто решил разыграть. Понимаю, что всё это время двойственные чувства испытывала. С одной стороны, мне очень хотелось найти папу живым, а с другой — я точно знала: по своей воле он бы ни за что не оставил меня одну посреди тайги. Не бросил бы умирать. Никогда.

Когда водолазы нашли машину, её водительская дверь была распахнута. С одной стороны — это надежда, а с другой… Нужно всё дно осмотреть ещё раз.

Пока натягиваю перчатки, украдкой оглядываю салон. То, что папы внутри не оказалось, меня нисколько не удивило. Макеев бы не стал ходить с козырей.

Но зацепки какие-то здесь должны быть по-любому. Я точно знаю, что папа уехал именно на этой машине.

Из-за волнения трусятся руки, и я несколько раз рву перчатки. Элементарные, отточенные до совершенства движения сейчас даются с трудом.

В какой-то момент ощущаю хватку на своем предплечье. Сильные пальцы крепко сжимают кожу, призывая остановиться.

Злясь, собираюсь послать деда куда подальше, но, вскинув голову, замираю.

Олег.

— Что ты здесь делаешь? — непонимающе спрашиваю.

— Помочь тебе собираюсь, — забрав у меня уцелевшую пару латекса, аккуратно натягивает перчатку, поправляя каждый палец. — Ты точно уверена, что хочешь сама осмотреть?

— Да, — отзываюсь глухо.

Он кивает.

Будь я сейчас в адеквате, поняла бы — с ним что-то не так, но, увы, я не в ресурсе.

Всё время, что я занимаюсь осмотром, он находится рядом. Лишних вопросов не задает, просто присутствует и — что очень важно, невербально поддерживает.

Я сама не замечаю, как потихоньку начинаю успокаиваться. До безмятежности мне, конечно, как до Пекина ползком, но уже не рыдаю и даже не всхлипываю. Веду, правда, себя приторможено. По несколько раз приходится всё перепроверять.

Отпечатков в машине нет никаких, что естественно при долгом контакте с водой, но несколько проб я всё же беру.

— Дай специалистам поработать, Лен, — Олег обращается ко мне, как к ребенку.

Я уже собираюсь согласиться, но замечаю в грязи на коврике золотую зажигалку отца. Он с ней никогда не разлучался, потому что это подарок мамы.

Нарушая общепринятые порядки, беру её в руки и тру о свои брюки. Счищаю налипшую грязь. Взгляд цепляется за именную гравировку… В ту же секунду затылок простреливает жгучими судорогами. Ещё немного, и я точно не выдержу.

— Отвези меня в больницу, — заикаясь прошу Олега.

— Тебе плохо? — он подходит вплотную и, обхватив мой подбородок ладонью, заставляет в глаза заглянуть.

— К Макееву. Я хочу его увидеть прямо сейчас.

Ястребов и в этом идет на уступки. Только вот спустя полтора часа я узнаю, что Павел Васильевич скончался в охраняемой палате при невыясненных обстоятельствах.