Глава 42

— Лен, ну подожди… Дай мне возможность объясниться! Я не это хотел сказать. Затупил! Хрен его знает, что конкретно произошло с твоим отцом, но понятно же, что ничего хорошего случиться не могло.

Раздосадованный голос Кузнецова доносится до меня словно через толщу воды. Эмоции долбят так сильно, что нарастающий гул в ушах будто бы отсекает меня от окружающего мира.

Жажда разрушения — уровень максимальный.

— Иди-ка ты к черту! — произношу, не оборачиваясь.

Что за тупое существо? Почему я раньше не замечала его недалёкости?

Я ведь специально ушла. Направилась к себе в кабинет, чтобы ненароком не вскрыть его сонные артерии легким взмахом руки. Клянусь, на секунду мне показалась, что лишить его тупой мозг притока крови — прекрасная мысль.

Ненавижу тупых людей. А ещё тех, кто не в состоянии отвечать за свои слова.

Естественно, он дал заднюю. Мгновенно.

Я в этом даже не сомневалась.

— Лен, да остановись ты!

Нагнав меня в узком коридорчике на втором этаже, Никита хватает меня за руку. Дергает на себя, стараясь поймать мой взгляд.

Свободной рукой он зажимает разбитый нос и слегка приподнимает голову вверх, чтобы не испачкать рубашку в крови. Жалкое, мерзкое, беспозвоночное существо!

Паразит.

— Ты уже и так сказал больше, чем следовало бы, — цежу сквозь зубы.

Кончики пальцев покалывает, так хочется вцепиться ногтями, пусть и короткими, и исполосовать его холеную рожу.

Пожалуй, крупинки жестокости всё же перепали мне от отца. Разница лишь в том, что я умею себя контролировать и вовремя останавливать. Работая экспертом и ежедневно сталкиваясь с горем, болью, нечеловеческой жестокостью и безысходностью, иначе никак. Волей-неволей ты начинаешь ценить человеческие жизни. Знаешь им цену, вернее, осознаешь бесценность.

Даже самым закрытым и стойким коллегам приходится пропускать через себя море боли, видеть океаны слез и то, как быстро из глаз исчезает надежда, прихватывая за собой и жажду жизни.

И вот сейчас, несмотря ни на что, я безумно хочу причинить Кузнецову боль. Моральную, физическую — по большому счету — плевать. Главное, чтобы мучился.

— Лен, я просто беспокоюсь о тебе. Ты ведь сама все понимаешь… Сказал не подумав.

— А надо было думать, — шиплю, не желая привлекать к себе излишнее внимание коллег. Наше трио и так излюбленная тема всех сплетников. — Ты ведешь себя, как обиженный инфантильный мальчонка. Никита, если бы не родители, то твой максимум — таксовать с утра до ночи. И то — если судьба будет к тебе благосклонна. Не тебе — человеку, ничего из себя не представляющему, говорить что-то о моем отце.

С силой сжав ладонь в кулак, толкаю его в грудь.

— Ты защищаешь бандитов? — уточняет с недоверием. — Удивлен. Учитывая твое обостренное чувство справедливости…

— Иди на хрен, — злость выходит на новый виток. — Я своего папу не идеализирую, но, скажи мне, твой чем лучше?

Он ошарашено распахивает глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Я вскидываю бровь, дескать, серьезно? Будешь валенком прикидываться?

— Взятки, превышение должностных полномочий…

Он мгновенно меня перебивает:

— Не сравнивай!

— Да? Ты уверен? А когда за огромные бабки разваливают дела, не доводя до суда? Отмазывают шалых детишек чиновников, находят козлов отпущения среди обычного населения, по-твоему, это тоже не преступление? — меня несет, и, честно признаться, похрен на последствия. — Ты и сам всё знаешь прекрасно, поэтому лучше заткнись и свали поскорее. Святоша нашелся.

Опустив голову, я делаю медленный выдох и замираю. Тело пробивает разрядами тока. Я критически близка к состоянию аффекта.

«Моего отца, скорее всего, уже давно нет в живых. Зачем его трогать? Самоутвердиться за счет погибшего человека?»

Слезы подступают к глазам, и я вздрагиваю от собственных мыслей.

Черт! Ну что за ублюдок? Всё же вывел меня на эмоции!

Если бы папа был жив, он бы за мной вернулся. Не бросил бы умирать единственную дочь вдали от цивилизации. Я в этом уверена, но предпочитаю не думать. Наглухо закрыла для себя вход, за которым таится бездна отчаяния.

— Ты ведешь себя глупо, — тон его голоса внезапно меняется. — Неужели так тянет на всякого рода мудаков? Ты вообще в курсе, что Ястреб творил в молодости? Сколько крови на его руках? Уличные разборки, подпольные бои, просто до парней в клубах доебывался на ровном месте. Вел себя как черт. Папаша отмазывал его постоянно. Из сенаторского кресла это было нетрудно.

— Я не пойму, ты завидуешь?

— Ты меня вообще, что ли, не слушаешь? — зло рявкает Никита.

Когда человек с разбитым и опухшим носом пытается бузить на тебя, это выглядит до боли смешно.

— Я не понимаю, какой реакции от меня ты ждешь? Нужно было испугаться и побежать забирать свои вещи из его дома? Ты не сказал мне ничего такого, что могло бы меня поразить. Детки богатых родителей в большинстве своем в юности ведут себя как последние отморозки. Вопрос лишь в том, повзрослеют они или так и останутся подонками, — смотрю на него максимально красноречиво.

Да-да, ты не ошибся, Никита. Тебя я отношу ко второй категории.

Тоже мне, праведник нашелся.

Да, плохо. Да, так делать нельзя. Но если следовать его логике, то половину человечества можно смело в утиль пускать.

— То есть ты одобряешь насилие?

Опять двадцать пять.

Кузнецов меня просто не слышит.

Не видя смысла с ним дальше общаться, пытаюсь его обойти, но он с силой сжимает мою руку и толкает к стене.

— Я тебе дам адрес одной несчастной семьи. Черепановы. Станислав и Галина. Так вот их покойный сын когда-то дружил с Олегом и… Дожружился. Они расскажут тебе, каким милашкой бывает Ястребов, и на что он способен.

Как завороженная смотрю в лицо Ника. Этот человек мне нравился, я испытывала к нему чувство привязанности и симпатии, но сейчас вижу перед собой слизня. Нет, Олега, если он и правда жестил, это не оправдывает, но желание Никиты нагадить переходит все мыслимые и немыслимые границы.

— А ты, значит, чистенький?

Он на секунду отводит взгляд.

Я продолжаю:

— Никогда не грешил? Я вот подобными достижениями похвастаться не могу. Поэтому, если не хочешь, чтобы я вслед за носом тебе ещё что-нибудь разбила, отпусти мою руку, — отвечаю предельно серьезно.

Я не шучу его и не пугаю. Дед ведь меня нашел не сразу. После того как меня изнеможденной нашли в лесу и, немного подлечив, отправили в интернат, начался один из самых сложных периодов в моей жизни. Я не могла простить этому миру потерю родителей.

Подростковая агрессия — страшная и разрушительная вещь.

— Лена…

Считайте, я открываюсь для Никиты с новой стороны. Если говорить мягко, он крайне удивлен.

— Ну ты ещё расплачься, — говорю раздраженно, но всё же с нотками иронии.

Когда уже врубится защитный механизм в виде сарказма и остроумия. Он всегда так помогает справляться с мрачными аспектами работы, и с Ником должен помочь.

Я хочу, чтобы этот говнюк оставил меня в покое!

Пожалуй, это мое самое скорое на исполнение желание.

И глазом моргнуть не успеваю, как поблизости раздается шум шагов. Стремительный и уверенный.

Я не вижу, кто приближается, но морозец, прокатывающийся по позвоночнику, говорит сам за себя. Странно, конечно, мы недолго знакомы, но я чувствую Олега буквально кожей.

И сейчас он в бешенстве.

Оборачиваясь, краем глаза замечаю, как краска сходит с лица Кузнецова.

Мы оба понимаем, что сейчас что-то случится.

Когда Олег появляется в поле моего зрения, первым делом обращаю внимание на его сопровождение. Все те же бравые парни за его спиной. Можно сказать — дежавю.

Уже собираюсь сострить, заодно разрядив атмосферу, но Олег и рта мне открыть не позволяет. Больно схватив за предплечье, словно тряпичную куклу закидывает меня в руки своих охранников.

— Уведите её, — спокойно, но очень зловеще произносит.

— Олег…

— Лучше молчи, — отзывается, не удостоив и взглядом.

Ещё до того, как я успеваю уйти, Олег заталкивает Никиту в лабораторию, рядом с которой мы всё это время стояли.