Глава 46

Встреча с реальностью сопровождается острой болевой вспышкой. Ломит всё тело. Я пытаюсь открыть глаза, но при малейшем же движении век они начинают слезиться.

Песка в глаза насыпали? Нет, хуже. Похоже, у меня началась аллергия. Это не удивительно, учитывая, что Давид вколол мне какую-то дрянь.

Отек ощущается не только в области глаз, но и во всем лице. Веки поднимаются будто со скрипом, а мышцы лица деревенеют.

Ненавижу!

Кого?

Да весь мир!

Первое, что открывается взору — безликий, обшарпанный временем, серый потолок. Мы на промышленном складе. Сквозь перфорированные отверстия просачивается тусклый свет.

— Элене, как ты меня напугала!

Меня едва ли не выворачивает наизнанку, когда голос Давида раздается поблизости. Я клянусь, в этот момент каждой клеточкой своего тела хочу его разорвать. Участливые теплые интонации подливают масла в огонь.

— Я не знал, что у тебя аллергия, малышка. Давно?

— Чтоб ты сдох, — выплевываю с такой жаждой крови, что ловлю мощную болевую вспышку, вонзающуюся в затылок словно тонкое лезвие. — Ничтожество!

Словами не передать, как мне в этот момент больно за отца. Его репутация и поступки, мягко говоря, были сомнительными, но со своего подопечного он пылинки сдувал. Разве так можно? Разве так поступают мужчины?

Усмехнувшись, Давид опускается на корточки. Нависает надо мной, лежащей на каких сраных деревянных палетах, обводит взглядом затекшее тело.

Боль пульсирует в связанных руках и ногах.

Черт его знает, сколько времени я так провалялась. Даже примерно не могу предположить. Тело затекло, а голова кружится до тошноты и размытой ряби в глазах.

— Ну точно породой в Двали пошла. Откуда такая кровожадность, крошка? Мы ведь семья.

— В гробу я видала такую семью, — выдаю хрипло.

Как после такого вообще можно снова научиться доверять людям?

Перед глазами мгновенно пролетают обрывки воспоминаний, где отец со всей теплотой, на которую только был способен, отзывался о Давиде, его способностях, да и просто не скрывал своих отцовских чувств.

Для Вахтанга я была поздним ребенком, и все нерастраченные до момента моего рождения отцовские эмоции он направлял именно на Давида.

Именно этот урод как никто другой знал, каким чутким человеком был мой отец с теми, кто был ему дорог.

Ненависть — ужасное, крайне разрушающее чувство, и сейчас она заполняет меня до краев. Тьма клубится внутри. Понимания, как люди позволяют себе перешагнуть за черту, становится больше, хотя мне и так грех было жаловаться.

Глаза воспалены, картинка плывет. Я вижу плохо, но чувствую, с каким интересом этот ублюдок рассматривает меня.

Дернувшись, я делаю попытку освободить руки и чертовски злюсь на себя за беспомощность.

Я клянусь, все бы отдала, лишь бы разнести ему голову в этот момент. Последствия? Да плевать! Жажда расплаты туманит сознание.

В следующую секунду он делает весьма опрометчивый шаг — костяшками пальцев касается моей щеки, касается носа и очерчивает губы. Не могу отказать себе в удовольствии. Приподняв голову, вгрызаюсь в палец и давлю зубами со всей силы, пока не прокусываю кожу. Металлический привкус крови во рту доставляет малое, но удовольствие.

С трудом освободившись, Давид чертыхается.

— Лена, ты ведешь себя опрометчиво, — бросает на меня сердитый взгляд.

— Серьезно? А как ты себя повел, когда убил моего отца? Как крыса?

— Не говори глупости! Я, по-твоему, похож на смертника?

Взлетев на ноги, он несколько раз пинает соседний палет.

— Только не говори мне, что не имеешь к смерти отца никакого отношения. Я не поверю.

Зарычав, он опускает голову и раздраженно ерошит волосы.

— Как всё некстати! Черт! Чтоб тебя… — странно, конечно, но в моих глазах он выглядит жалким… Жалким ничтожеством. — Лен, ты ведь могла не вмешиваться? Я ведь просил! Сука, сколько раз я тебя просил! Чего не хватало? Денег? Да я бы тебе отдал всё, что ты пожелала! Блядь! Всё бы отдал, лишь бы до этого не доводить.

— Ты сам виноват, — произношу тихо.

— Да, виноват! Я его сдал! — нерв на лице Давида дергается, будто он сам не ожидал от себя такого признания. — Рассказал нужным людям о том, где будет Вахтанг. Он сам виноват! Человек в его статусе без охраны никогда не должен передвигаться…

Найдя в себе силы, перебиваю его:

— Просто он, в отличие от тебя, не был трусом! Он хотел начать новую жизнь!

— Ты сама себя слышишь? Какую новую жизнь? Так не бывает. С его прошлым не получилось бы податься в правительство, к тому же… — он медлит. — Смерть твоей матери его подкосила. Он стал слаб, а ты знаешь, что в дикой природе происходит с больными хищниками, — хмыкает.

— Падаль ты, а не санитар…

Намеренно злю его, знаю, как вывести.

Черный, начищенный до блеска ботинок пролетает в нескольких сантиметрах от моей головы, когда Дав, взбесившись, принимается долбить по палетам, на которые забросил меня.

— Почему все бабы, как бабы — ведутся на деньги, недвижку и прочую срань, а ты, блядь, выросла такой принципиальной?! Почему? — разве что не ревет. — Я бы дал тебе столько бабла, что на несколько жизней хватило бы!

— Вернул бы мне деньги моего отца? — смеюсь, игнорируя боль в лицевых мышцах. — Ты очень щедр, я тронута.

Подняв глаза, смотрю на него снизу вверх со всем презрением, на которое только способна.

— Он стал мешать многим людям, малышка. Несговорчивые люди никогда не были в почете. Пока Вахтанг был при силе, в его сторону и смотреть боялись, а потом… — разводит руками. — Любая гегемония приходит к концу.

— Если бы ты его не сдал, как ты выражаешься, ничего бы этого не случилось.

— Если бы я не вмешался, он бы передал в руки Ястребова такие бразды, что нам всем после этого стало бы мало места в нашей необъятной стране.

— При чем тут Ястребов?

— А ты думаешь, замес из-за общака был? Нет, Леночка, это только бонус. Есть вещи гораздо важнее. Например, влияние. У твоего отца его дохера было. Думаешь, Ястребов подался бы в свое время в сенаторы, если бы была возможность курировать всю оружейку? Черта с два!

— Выходит, тебя просто купили?

— Не говори глупости! — сердится. — Я заботился в том числе о тебе! Если бы Вахтанг осуществил свой грандиозный, — пальцами изображает в воздухе кавычки, — план, нас бы всех вскоре убрали. Мне пришлось действовать на опережение.

Кровь бьет в виски с такой силой, что в глазах начинает темнеть, в ушах звон раздается.

Как можно быть таким мудаком?

— Ты так решил себя оправдать? Лучше версии не нашлось? Если бы отец отошел от дел — нас бы всех убили, по твоей версии. А после его смерти, выходит, так просто в покое оставили? Это же бред! Логика где?

— Я ЗА СВОЙ ПОСТУПОК УЖЕ РАСПЛАТИЛСЯ! — его крик разрывает воздух, ударяясь о стены и рикошетя. Несколько секунд, и Давид берет себя в руки. — Вахтанг снился мне каждую ночь на протяжении десяти лет, Лена.

Он говорит так, будто ждет от меня сочувствия. Сукин сын.

— Это только начало. Он ждет тебя в аду, — усмехаюсь с горечью.

Иллюзий относительно папы строить не приходится, как бы я его ни любила — до рая ему далеко.

— Лена… — предостерегающе выплевывает.

— Что Лена? — рявкаю, насколько это возможно. — Ты сдал отца каким-то уродам и спокойно за границей отсиживался! Мудак, вот ты кто!

— Так было надо. После… — будто что-то почувствовав, он оборачивается, бросая опасливый взгляд куда-то себе за спину. Удостоверившись, что мы наедине, снова садится поблизости. — Я их всех убрал. По-тихому. Ждать долго пришлось, зато чисто. Не учел только одного — один из ублюдков посвятил во все наши дела своего адвоката. Если бы знал, то и Макеева бы грохнул до вашего знакомства. И тогда бы моя девочка была в безопасности.

Его окровавленная ладонь дергается в мою сторону, но Давид вовремя спохватывается и одергивает себя.

— Убрал папу чужими руками… — меня всю от боли трясет.

— Так было нужно!

Мы смотрим друг другу в глаза.

Как ждать от этого мира добра, если самые близкие предают?

Надо мной нависает совершенно чужой мужчина, глубины сознания которого никому не известны. Нанесенный им удар в спину разбивает мое сердце. В очередной раз.

— Будь готов к предательству любого из своих людей, но особенно того, кому ты доверяешь больше всех… — усмехается. — Не напомнишь, чье изречение? Аль Пачино? Аль Капоне? Я их путаю.

Цинизм, звучащий в его интонации, рождает во мне поистине бурю. Не знаю как, но я, изловчившись, резко разворачиваюсь и, приподняв ноги, ударяю его ими в грудь. Валю на пол и забираюсь сверху.

— Лена, ты должна…

Вот теперь он растерян.

Меня будто бы подменили.

В состоянии шока я забываю о своей сдержанности, эмпатии и глубоком сострадании.

Голова кружится, да и без рук держать равновесие трудно, поэтому я не дожидаюсь его оправданий и бью лбом его по носу. Кое-как поднимаюсь и снова бью. Спустя пару мгновений мы оба оказываемся перепачканы его кровью, что хлещет из сломанного носа.

Я боли не чувствую.

«Жаль, череп ему повредить не могу», — единственное, что заботит в этот момент.

Когда мы встретились после долгой разлуки, этот человек успокаивал меня. Делал вид, что сочувствует моему горю. Убеждал, что все будет в порядке.

Монстр в обличии человека.

Он пытается скинуть меня с себя, но ничего не выходит. Я лишь сильнее давлю коленом в его пах.

Оставил меня без отца, думаю, будет справедливо и его ребенка сиротой сделать.

В какой-то момент Давиду удается опрокинуть меня на спину. Ударившись об пол, шарю по нему связанными ладонями и вдруг нахожу что-то острое. Требуется несколько мгновений, чтобы обломком лезвия канцелярского ножа освободить свои руки, но мой «драгоценный член моей семьи» тоже в это время не медлит. Наваливается сверху, пытаясь душить.

Я расслабляюсь, прикрываю глаза и долю секунды раздумываю. Психологически здоровому человеку пойти на убийство не так легко, как может кому-то показаться. Ответственность настолько огромна, что можно крышей поехать. Однако смесь разочарования, отчаяния и безысходности сил придают.

Высвободив из-под себя руку, размахиваюсь и впечатываю лезвие в шею Давида. Четко в яремную вену. Раня ладонь, вжимаю поглубже.

Кровь, которой немерено заливает мое лицо.

— Ублюдок, добро пожаловать в ад, — успеваю шепнуть ему в лицо до того, как он отшатывается от меня, хватаясь за шею.

— Сука! — орет, но недолго.

Понимая, что атмосфера вокруг резко меняется, становясь более густой и удушающей, я напрягаюсь всем телом. Скрежет тяжелой металлической двери заставляет кожу покрыться липким страхом.

Охрана Давида порвет меня на куски, ну и пусть.