Глава 48

Всё происходит так быстро, что я и опомниться не успеваю. Оборачиваюсь чисто на автомате. Сквозь пелену слез и чужой крови, которой так много на моем лице, вижу, как в помещение вваливается трое мужчин. Люди Давида.

Чувствую их замешательство.

«Да, вашему боссу стоило меня сразу убить».

Залихватское желание похвастаться своей дерзостью сыграло с Давидом злую шутку. Он ведь приехал убрать меня и навсегда покончить со старой жизнью, обрубить последнюю связь с чудовищными грехами.

Почему не убил в машине? Не хватило духа? Или хотел посмотреть, как я буду напоследок страдать?

Тщеславие многих сгубило.

Мне сотни раз доводилось видеть последствия нечеловеческой жестокости, вскрывать и приводить в порядок самые обезображенные трупы, и неизменно при этом я ощущала боль, грусть, сожаление… А сейчас нет ничего.

Мне не жаль ни Давида, ни себя.

То, что мы оказались здесь и сейчас в этой самой точке — наш осознанный выбор. Разными путями мы пришли к одному итогу.

Понимала ли я, что поиски отца могут закончиться именно так? Вполне. Понимал ли он, что предательство не останется безнаказанным? Думаю, да.

Повода для раздражения нет.

Перед тем как зажмуриться, я думаю только об одном…

Почему я не призналась Олегу в том, как сильно люблю его?

Глупая.

Я даже с ним не попрощалась…

Для меня время свой ход замедляет — возможно, так всегда перед смертью происходит, откуда мне знать? Но на самом деле всё происходит отчаянно быстро. Охране требуется от силы пять секунд, чтобы понять — валяющееся на бетонном полу тело — их драгоценный "работодатель".

Под звуки выстрелов адреналин в бешеных дозах выбрасывается в кровь, заставляя содрогнуться всем телом. Однако, к своему глубокому удивлению, я боли не чувствую.

Вместо этого поблизости слышатся три глухих удара, словно что-то тяжелое падает на пол.

Открыть глаза не решаюсь. Сама не понимаю, чего именно больше всего боюсь в этот момент. Безумие полное.

Будто через толщу воды слышу шаги. Страх полностью вытеснен ужасом понимания происходящего. Сознание включается словно яркая мимолетная вспышка.

Мне дурно от одной только мысли, что испытывал папа перед смертью… Он ведь понимал, не мог не понимать, кто именно его предал. Без помощи Давида ни у кого бы ни духа, ни мозгов не хватило расправиться с ним.

Попытки были, конечно. Я на живых людях никогда столько шрамов не видела, сколько на нем. Это правда.

Помню, как, подбираясь поближе под предлогом — «А хочешь массаж?», я подолгу разглядывала бугристую кожу, виднеющуюся в вырезе отцовских футболок. С голым торсом он при мне никогда не ходил. Сейчас понимаю: боялся напугать. А тогда мне было так интересно, что я даже неловкости его не замечала.

На вопрос: «Было ли больно?», он всегда отвечал: «Нисколечко».

Если кто-то спросит, можно ли любить человека, которого все остальные боятся и ненавидят, я с уверенностью скажу — да!

Боже, я бы всё отдала, лишь бы он оказался рядом сейчас.

Рядом с ним никогда не было страшно. Никогда…

— Лен… — мягкое похлопывание по щекам заставляет сжаться в комочек. — Лена, ты меня слышишь? Родная?

Закусив губу, чтобы не завыть, я зажмуриваюсь ещё крепче.

Слуховые галлюцинации нередко сопровождают приступы сильнейшего шока.

Поверить в то, что он сейчас рядом, никак не выходит. Откуда?

Сидя на холодном, пропитанном вязкой кровью полу я ничего не ощущаю кроме пустоты, царящей вокруг, и лютого, сжигающего душу и плоть одиночества.

Даже когда на ногах разматывают оковы, мне не верится в реальность происходящего. Я здесь одна и навечно.

— Оставь ты её, — раздраженно звучит ещё один знакомый голос. — Видишь же, она не в себе! Кровищи-то сколько. Охуеть. Лена тоже ранена?

Я невольно открываю глаза, когда Олег, обхватив мои запястья, поднимает руки повыше. Осматривает.

Злой как черт.

— Пряник, ты как себя чувствуешь? — спрашивает, поймав на себе мой взгляд.

Я молчу.

Чтобы что-то чувствовать, нужно жить, а я…

Наверное, с губ всё же срывается всхлип, потому что, грубо выругавшись, Олег перетаскивает меня к себе на колени. Обнимает так крепко, что кости скрипят, даруя надежду…

— Родная, я так испугался… — вздрогнув всем телом, шумно выдыхает и, ухватив за волосы, прижимает мою щеку к своим губам. То ли нюхает, то ли целует, разобрать не могу. — Черт. Сам готов тебя придушить. Ещё раз сбежишь — пожалеешь…

Олег говорит что-то ещё, но смысл слов до меня не доходит. Не веря своему счастью, повисаю на нем, боясь, что облегчение может оказаться недолгим.

Если Олег, поняв, что натворила, оттолкнет меня — я не вынесу.

Пальцы словно клешни цепляются за его плечи.

Он заставляет меня поднять голову.

— Ты не ранена? — спрашивает медленно и с расстановкой, как у маленькой.

Я пожимаю плечами, и он снова матерится.

Все как в тумане. Дышу открытым ртом, глотая его запах. Как безумная трусь виском о его слегка колючую, покрытую короткой щетиной щеку. Если это последний момент моей жизни, то он прекрасен. Впитываю в себя жар его кожи. Внутренне вздрагиваю от каждого удара его пульса.

— Олег, я…

Только сейчас понимаю, как сильно рыдаю. Голос звучит почти что беззвучно. Нарастающий ком перекрывает горло.

Выпрямившись в его руках, принимаюсь покрывать поцелуями его шею, подбородок и щеки. Куда дотянусь.

То ли от страха его потерять, то ли от пережитого испуга сейчас он мне кажется особенно огромным. Оказывается, так просто быть маленькой рядом с надежным мужчиной.

— Олег, Лену нужно отвезти в больницу, — снова подает голос Дубовицкий — начальник охраны. — А этот всё ещё жив.

Мы с Олегом вместе, как по команде, устремляем свои взгляды в сторону говорящего.

Давид обездвижено лежит у ног мужчины.

— Его уже не спасти, — свой голос не узнаю. Хриплю, как курильщик с полувековым стажем.

— Пока ещё дышит.

Наклонившись, Дубовицкий проверяет пульс, а я слезаю с ног Олега и ползу к Давиду.

Не во всяком фильме ужасов можно встретить такую картину, но присутствующие держатся молодцами. Что-то подсказывает, что у восставших из могил вид был бы приличнее, чем у меня, но сейчас, естественно, меня это мало заботит.

— Геморрагический шок и критическая потеря циркулирующей крови, предсмертное состояние.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: один из моих самых близких людей — не жилец. И самое ужасное — это моих рук дело.

Он даже не дергается, когда я рану на шее осматриваю. Лишь изредка судороги пронзают сбитое тело.

Я сама не понимаю, как ныряю пальцами в кровавое месиво и достаю обломок лезвия, чудом здесь оказавшийся. На самом деле, это ли не знак?

Мельком оглядываюсь, и точно — кроме старых деревянных паллетов вокруг ничего нет. Явно заброшенный склад.

Разве такое бывает?

— На память хочешь забрать?

Вскинув голову, смотрю на Дубовицкого снизу вверх. Не понимаю, что он имеет в виду?

— Закройся, — требует Олег убийственным тоном, и только после этого я понимаю, что речь идет о зажатом в моих руках лезвии. — Зачистишь здесь всё? Склад лучше сжечь, — добавляет спокойнее.

— Конечно, в первый раз, что ли?

Будь я в себе, усмешка на губах мужчины меня бы покоробила, но сейчас я соображать не могу.

Олег мягко обхватывает мое тело и поднимает, отрывая колени от пола.

Ноги будто ватные, я их почти что не чувствую. Физическая усталость берет свое, как только адреналиновый всплеск идет на спад. Выжатое до капли тело не слушается.

На первом же шаге Олегу приходится меня подхватить на руки.

Безумно хочется закрыть глаза и погрузиться в подступающую темноту, но его голос удерживает в реальности.

— Ты расскажешь мне, как здесь оказалась?

И это всё? Больше его ничего не волнует?

Много ли кто согласился бы вот так просто избавиться от чужого трупа и скрыть все следы преступления.

— Это самый близкий друг моего папы, — шепотом. — Отец любил Давида почти как меня…

Замолкаю, поскольку, когда мы выходим со склада, я замечаю, как несколько рослых парней заталкивают в черные мешки сразу несколько тел. Водителя Давида узнаю безошибочно. Он выглядит так же, как в тот момент, когда помогал мне забраться на заднее сиденье внедорожника, только пулевое отверстие во лбу появилось.

— Не смотри, маленькая моя, — Олег перехватывает меня, закрывая обзор, будто бы мертвые люди для меня что-то диковинное.

— Как вы меня нашли? Как здесь оказались? — спрашиваю, не удержавшись.

— Ты для чего спрашиваешь? Чтобы в следующий раз все недостатки побега учесть?

Усмехнувшись, он открывает автомобильную дверь и усаживает меня на переднее пассажирское сидение. Ещё никогда в жизни я не была так рада почувствовать запах салонной кожи и туалетной воды Олега, которой вокруг будто бы всё пропитано.

— Если кто-то тебя обидит, ты мне просто скажи. Мы сами его уберем, — обещает запросто.

— Я человека убила, понимаешь?

— Он всё ещё жив. Так что в последний путь не тебе его провожать.

Осторожно пристегнув, он снова берет меня за руки и снова осматривает ладони. Выглядит предельно собранным. Я вся в крови — своей и Давида, но порезы на руках, особенно на правой, может не разглядеть только слепой.

В помещении было недостаточно освещения, зато теперь Олег остается недоволен увиденным. С трудом сдерживает себя, чтобы не вспылить.

Откашливается. Забрав осколок лезвия, закидывает его в бардачок.

— Сейчас аптечку возьму.

Он успевает сделать всего несколько шагов в сторону багажника, как пространство вокруг пронзает характерный хлопок от пули, летящей быстрее звука — услышав единожды, их уже ни с чем не перепутать. Следом ещё один.

Я дергаюсь в его сторону. Споткнувшись через ступеньку, вываливаюсь из салона, но не успеваю. Олег оседает на землю раньше.