Глава 49

Дикий, всеобъемлющий, сковывающий легкие страх, и ничего больше.

Глядя на Олега, на то, как быстро сереет его лицо, я не чувствую ничего кроме ужаса.

Господи, да когда же это закончится?!

Нападение Давида отлетает на второй план со скоростью звука. Я не могу потерять любимого человека, просто не вынесу этого… Снова…

Сама не понимаю, как оказываюсь рядом. Боль, исходящая от него на невербальном уровне, ударяет в меня сильнейшей волной, пронизывает до скрипа костей.

Надо сказать, что ступор, поглощавший меня секундами ранее, исчезает словно по велению волшебной палочки. Вот он был и тут же не стало.

Значимость Олега в моей жизни, как бы я ни сопротивлялась, имеет колоссальный уровень, и сейчас это становится настолько очевидно, что я разрыдаться готова.

— Лена, не трогай. Всё в норме, сейчас парни тебя в больницу отвезут.

Ястребову хватает наглости командовать и отмахиваться от меня, мешая осмотреть ранения.

Судя по тому, как быстро его рубашка пропитывается кровью, пуля, прострелившая плечо, задела магистральную артерию. Честно, мне жутко. Я видела ранения и пострашнее, но этот дурак своим ослиным упрямством мешает мне оказать помощь.

Подавшись вперед, Олег обхватывает мою голову непострадавшей рукой и притягивает поближе к себе, заставляя уткнуться лицом во влажную шею. Целует в макушку и что-то шепчет. Из-за нарастающего в ушах звенящего шума я не могу разобрать ни единого слова.

— Не смей прощаться со мной! — выпаливаю и толкаю его ладонью в живот, мгновенно начиная об этом жалеть.

Пальцы тут же вязнут в крови. Похоже, вторым выстрелом его ранили в брюшную полость, и это плохо!

Как такое возможно?

Убрав с себя руки Олега и игнорируя его хмурый и слегка плывущий взгляд, хватаюсь за воротник его рубашки и что есть сил дергаю в разные стороны. Мелкие пуговицы разлетаются, и моему взгляду открывается два сильнейших кровотечения.

«Мы справимся», — обещаю себе.

Картина жуткая, рвущая душу, но я невольно отмечаю — работал не профессионал.

Сердце и контрольный в голову — основа. Ни один профессиональный снайпер не будет стрелять абы куда. Когда заказ проводится с целью устрашения, тоже присутствуют определенные нюансы, стрелки целятся в конкретные точки — больно, но кровопотеря — минимальна.

Вокруг нас собирается толпа охранников, и я мысленно всех из них четвертую. Как они могли проглядеть снайпера?

Дубовицкий появляется быстро и отправляет нескольких парней осмотреть наивысшую точку, откуда предположительно могли стрелять.

Начинается суматоха и ненужная суета.

Закусив до боли обе губы, я стараюсь сделать всё возможное, чтобы остановить кровотечение.

Всё в крови. Багровые пятна на нашей одежде. Алые капли стекают по моим рукам.

— Увези её отсюда немедленно, — голос Олега звучит отрывисто, и тем не менее ему удается интонационно давить. — Возьми с собой пятерых, а остальные…

Начиная стягивать с него рубашку, не позволяю закончить. Скомкав, придавливаю поврежденные ткани с такой силой, что Олегу ничего не остается, как сцепить зубы до такой степени, что на щеках желваки прорезаются. Он не стонет, не причитает, всем своим видом старается оставаться бесстрастным, но я чувствую его боль.

Меня начинает мутить.

Не просто так хирургам нельзя участвовать в операциях своих близких.

Эмоции рушат любой профессиональный фундамент.

— Есть вещи? Чистые, много! — почти что кричу, обращаясь к собравшимся.

— Сейчас… — отзывается кто-то.

У Олега обычно всегда при себе сумка с чистым комплектом спортивной одежды. Заниматься он предпочитает вместе со своими парнями в закрытом клубе и возит всё необходимое с собой, так как график его не нормирован.

Я бы сама достала, но боюсь отойти и на секунду.

Ладонью зажимаю рану на его плече и прижимаю насквозь пропитавшуюся кровью за считанные секунды рубашку к животу.

Остро ощущаю тот момент, когда Олег начинает отключаться. Отдавая приказы Дубовицкому, его речь становится всё глуше и глуше.

— Шум не поднимать. Сработать нужно как можно чище, ты и сам понимаешь… Исполнителя постарайся живым взять, я сам с ним пообщаюсь…

Пообщается он…

Как бы ударить сейчас, но жалко.

Слушая его указания, мне кажется, мой золотой не в себе. Какое, к черту, общение? Он вообще понимает, в каком состоянии сейчас находится? Ещё чуть-чуть, и прямо в рай.

От дикого страха за любимого человека мою душу сводит судорогой, а тело колотит, как на электрическом стуле. Вцепившись в Олега, я пытаюсь его поднять. Дубовицкий приходит на помощь мгновенно.

— Тебе нужно в больницу, и даже не спорь! Слышать ничего не хочу.

Начальник охраны, к счастью, поддерживает мои слова. Охрана обступает нас плотным кольцом, кто-то пытается меня оттеснить, только куда там. Я на таком взводе, что глотку перегрызу не задумываясь.

Единственное, что сейчас беспокоит — довезти его до больницы живым. Я устала, нет больше сил терять тех, кто живет в моем сердце! Люди вокруг продолжают шуметь, будто бы все сговорились, их болтовня отвлекает. Только теплая, сочащаяся из ран кровь заставляет держаться и мыслить здраво.

Нужно отдать должное Дубовицкому, в отличие от всех остальных он не суетится и быстро снабжает меня всем необходимым, естественно, из того, что имеется.

Почему так много крови?

Вся одежда пропитывается за считанные минуты. И моя, и Олега, и даже заднее сиденье машины — всё в крови. Но он упорно продолжает переговариваться со своими людьми.

С одной стороны — Олег в сознании, и это отлично, а с другой — да похрен, кто это был, и что с ними за это сделают — тоже плевать.

— Олег, зажми, — взяв его за руку, прижимаю широкую ладонь к ране.

Он переводит взгляд на меня, мы смотрим друг другу в глаза, и я как никогда отчетливо ощущаю, что потерять его, значит, лишиться всего.

Никто другой мне просто не нужен. Ни сейчас, ни потом.

— Всё в порядке. Всё будет хорошо, Пряничек… — Олег на раз-два считывает мои тревожные мысли.

Глупый, ещё меня успокаивает.

Дрожащей от волнения рукой касаюсь его щеки, не сразу замечая, что оставляю на ней кровавый след. Голова и плечи Олега лежат у меня на коленях, приходится изогнуться, чтобы наклониться поближе к его лицу.

— Ты только держись… — всхлипываю, сама не понимаю, как теряю контроль над слезами. — Я тебя очень сильно люблю, — шепчу ему в губы. Нужно было раньше сказать, но почему-то я так сильно боясь довериться, а сейчас все мои прошлые страхи кажутся незначительными, пустота в чистом виде. Не успеть использовать шанс гораздо страшнее, чем обжечься, впустив в свое сердце кого-то. — Пожалуйста… Я тебя не прощу, если оставишь меня одну.

Он где-то находит в себе силы, чтобы улыбнуться. Белые, идеально ровные зубы на фоне серой, безжизненной кожи выглядят жутко. Слишком большая кровопотеря.

— Вот видишь, признаться было не так уж и страшно, — он находит в себе силы улыбнуться. — Не поднимай панику, Пряничек мой хрустящий, я тебя тоже люблю. Ты ведь врач. Мы обязательно справимся, верно? — хрипло шепчет мне в ухо.

Дорога в больницу и всё, чем я занимаюсь в пути, чтобы облегчить страдания любимого человека, буквально стираются из памяти, как только мы переступаем порог приемного покоя.

Попадая в руки врачей, Олег прекращает храбриться, и становится ясно, насколько ему все это время было плохо. Перед тем как позволить уложить себя на каталку, он успевает отправить врача осмотреть мои руки.

Умом я понимаю, что надо. Черт его знает, что я могла подцепить на грязном полу, хотя эти переживания не идут ни в какие сравнения с тем напряжением, которое я испытываю от страха потерять Олега. Горло сдавливает от одной только мысли, что врачи могут не суметь его спасти. Я себя никогда не прощу! Господи, его там вообще не должно было быть! Не должно!

Меня обступает перепуганный и растерянный медперсонал. Дубовицкий уже успел всех уведомить, чтобы не смели обращаться в полицию. Мужчина, по всей видимости, местный хирург, осторожно касается моего плеча, но я вырываюсь.

— Дайте мне, пожалуйста, несколько минут… — сиплю, но мужчина не слушает. Оно и понятно — на моем лице ничего кроме растерянности нет, вся одежда перепачкана в крови. Мало ли, шок. — Подождите! — останавливаю его резко и несусь к одному из охранников.

Парень отшатывается.

— Дай телефон, — протягиваю руку и только сейчас понимаю, насколько серьезно её прорезала.

Плевать. Всё потом.

Набрав деда, я жду. Шум в голове усиливается, становясь похожим на таймер.

«Тик… Тик… Тик», — секунды бегут, оглушая и раня. Не думала, что этот день настанет когда-нибудь.

— Слушаю, — Михаил Семенович отзывается таким тоном, словно точно знает, кто ему звонит.

Я успеваю закусить губу, но всхлип всё-таки вырывается…

— Лена, ты плачешь?

Если бы не весь пережитый ужас, я бы рассмеялась. Рыдающей дед меня точно не видел.

— С тобой что-то случилось?

Ощущаю, как он подбирается.

— Я хочу, чтобы ты приехал. Как можно скорее… Пожалуйста. И возьми с собой кого-нибудь, кому доверяешь…

***

Напряжение не отпускало. Операция длилась слишком долго, и когда в распахнувшиеся двери оперблока вошла ещё одна хирургическая бригада, мои руки задрожали ещё сильнее.

Плохи дела…

Так не должно быть!

Олег ведь в сознании был, умудрялся меня подбадривать!

Уронив голову на колени, я зажмурилась и непроизвольно сжалась в комочек. Чувство беспомощности, помноженное на лютый первобытный страх потерять самого близкого человека, рвало нутро в лоскуты.

Неужели так будет всегда? Все люди, которых я имею неаккуратность любить, будут уходить от меня преждевременно?

Детские глубинные страхи лезли наружу.

Когда ушла мама, мне было так больно и одиноко, что словами не передать, а ещё… Я очень остро ощущала страданья отца, они разъедали и душу, и тело. Стоило заглянуть ему в глаза, и слезы мгновенно накатывали.

Тогда настолько сильные чувства казались мне чем-то невероятным и запредельно ценным. Хотелось, чтобы и меня когда-нибудь в будущем любили так сильно.

Желательно при жизни.

Память — это, конечно, святое, но всё же она менее ценна, чем теплые чувства, которые человек может ощутить на себе и буквально потрогать.

И сейчас, когда я, казалось бы, обрела то, о чем даже боялась мечтать — смириться с потерей, пусть даже мысленно, значило предать.

Господи, Олегу столько раз приходилось терпеть мой скверный характер! И при этом он и слова не сказал, принимая меня такой, какая я есть… В наше эгоистичное и меркантильное время — это чудо сродни.

Время тянулось удушающе медленно. Поднявшись на ноги, я ходила из угла в угол, боясь далеко отойти от двери, места себе не находила. Можно подумать, что там кому-то моя помощь может понадобиться.

Не дай бог.

Судмедэксперт в операционной — дурной знак.

Внезапно остановившись, я подняла руки и внимательно осмотрела ладони. Швы мне накладывали прямо здесь — посреди коридора. Врач ворчал, но всё же принял мое нежелание отходить от дверей, за которыми в этот момент врачи боролись в том числе и за мою жизнь.

На ладонях и пальцах останутся шрамы, но сейчас это казалось неважным. Мизерная плата за сбывшуюся, пусть и надуманную мечту.

— Елена, ну и на кого ты похожа? Будто от орды чертей через лес убегала, — за спиной послышался недовольный голос деда.

Задумавшись, я пропустила его появление.

Стоило мне повернуться к родственнику лицом, как он выругался. И поморщился.

Его тонкая натура эстета не может смириться с обилием крови?

— Всегда знал, что тебя опасно подпускать к колюще-режущим предметам. Вот что значит порода… — он замолкает и поспешно прочищает горло.

Мы оба понимаем, что его скользкий намек в сложившейся ситуации как минимум опрометчив.

Родство с Вахтангом ему не по душе, но родных не выбирают.

— Если ты приехал, чтобы поупражняться в остроумии, то сейчас неподходящий момент.

— Ладно, всё. Не дерзи, — взяв меня под руку в своей привычной, слегка грубоватой манере, дед подталкивает меня к деревянной лавке, стоящей у стены. — Я переволновался, если ты, моя пустоголовая внучка, этого не поняла.

Оглядев его более внимательно, понимаю — не лукавит. Выглядит и правда немного взвинченным и уставшим, что ему, несмотря на возраст, не свойственно.

Уверенность и степенность — неотъемлемые качества его характера. Сейчас он явно отпустил их погулять.

— Рассказывай, — требовательно произносит и, взглянув на мою постную мину, морщится. — Любишь его, да? — бросает косой взгляд в сторону оперблока.

— Пошлешь меня, как и маму, куда подальше? — я готова расплакаться.

— За кого ты меня принимаешь? — слегка склонив голову набок, стреляет в меня хмурым взглядом. — Все люди совершают ошибки, родная. Все без исключения. Идеальных не существует. Но есть те, кто делает выводы и извлекает уроки, а есть те, кто раз за разом отправляется на штрафной круг. У меня нет возможности допустить оплошность во второй раз. Ты единственное, что у меня осталось от дочери.

Его пронзительный взгляд заставляет мое сердце болезненно сжаться. Ощущаю какую-то мучительную тревогу, исходящую от деда, словно он изо всех сил пытается вернуть мое расположение.

Глупо полагать, что он сиюминутно преобразится и станет задушевным и мягким человеком. Нет, сказок не существует. Быть сложными — наша семейная черта, но это не делает ни его, ни меня хуже. Все люди разные.

Наклонившись поближе к нему, начинаю рассказывать о случившемся. И про Макеева, и Давида.

— Хватило же ума с ним поддерживать связь, — качает головой.

— Я не хотела, чтобы ты знал.

— Да понятно.

— Он сказал, что за последние годы успел убрать всех причастных, только я в это не верю, — вздыхаю, когда правую руку пронзает болезненный спазм. Всё же нужно было позволить вколоть обезболивающее, но я хотела оставаться в трезвом уме. Дедушка меня не торопит, и, отдышавшись, я продолжаю: — Во-первых, всех никогда не возможно зачистить. А во-вторых, Макеев кого-то боялся, и это был не Давид, живущий в другой стране. Его убрали слишком быстро, значит, кто-то из местных.

— Думаешь, не заказ?

— Даже если и так, Давид не знал, что адвоката успели посвятить в детали убийства отца.

— Знают двое — знают все. Тоже мне, конспираторы хреновы, — говорит дед.

— Дилетанты?

— А скажешь нет?

— Ты бы справился лучше.

Он хмыкает.

— Но тем не менее за столько лет их никто не нашел… — развожу руками и отворачиваюсь.

Мы молчим.

— А искали? — спрашивает он неожиданно.

Я оборачиваюсь.

— Ты о чем?

Ещё не услышав ответа, я понимаю, куда он клонит.

— Почему я сразу этого не поняла, а? В доме у родителей Олега я увидела снимок с того самого пруда, где была найдена машина отца. Ястребов-старший держал его под рыбное хозяйство… И я зацепилась за это.

Боже, ну как можно быть такой глупой, а?

— Я пока летел, немного справки навел. Неудивительно, что скрывать удавалось так долго. Коррумпированность, круговая порука и кумовство. Почти вся верхушка — либо родственники, либо учились вместе. И все сплошь силовики, даже мэр в прошлом — областной прокурор.

Дед говорит о несостоявшемся тесте Никиты, и я морщусь.

У них с Дариной было так много общего, и чего ему не сиделось на попе ровно? Зачем я понадобилась?

Где-то на этаже хлопает дверь, и я слышу приближающиеся шаги.

Усталой, но всё же уверенной походкой к нам подходит Дубовицкий.

Приветственно кивнув деду, он обращается ко мне:

— Лена, можно на пару слов?

Как тут откажешь?

— Вы кого-то нашли?

Он смотрит на меня как-то странно.

— Последний, с кем говорил Олег по телефону — Кузнецов. Теоретически он мог слышать, куда мы едем тебя искать. Виктор Алексеевич в ближайшее время развяжет войну, подняв все свои старые связи. Его останавливать у меня нет полномочий, но я хочу знать, может ли всплыть что-то, компрометирующее тебя или Олега? Нужно знать, к чему готовиться.

Извинившись перед начальником охраны Олега, я оборачиваюсь к своему родственнику.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы организовать задержание мэра, начальника СК региона и нескольких его подчиненных?

— Какая статья?

Впервые радуюсь его повелительно-деловитому тону.

— Злоупотребление должностными полномочиями, получение взятки… В целом неважно. Нужно их всех разом закрыть. Кого именно, я тебе скажу в течение часа.

— Главное, чтобы их потом отпускать не пришлось. Я жуть как не люблю извиняться.

***

Коснувшись губами щеки Олега, я прижалась лбом к его лбу и прикрыла глаза. Время будто бы замерло. Операция закончилась несколько часов назад, но он всё ещё без сознания.

Так даже лучше. Его организму теперь придется несладко — восстановление предстоит долгое.

Зная, насколько коварны бывают повреждения брюшной полости, я изрядно волнуюсь. Заверения хирурга, дескать, операция прошла успешно — угрозы для жизни нет, меня нисколько не успокоили. Доводилось «работать» с абсолютно здоровыми людьми. А тут потеря крови катастрофическая…

Отгонять от себя страшные мысли приходится с удвоенной силой.

Олег продолжает неподвижно лежать, а я, подставив стул поближе, устраиваюсь около функциональной медицинской кровати. Подаюсь вперед, чтобы можно было касаться губами открытой кожи плеча. Физически не могу от него оторваться. Трогаю, целую. Мечтаю о том, чтобы он чувствовал мою поддержку.

Пускать меня в отделение реанимации и интенсивной терапии никто не хотел — слишком рискованно, пациенту нужен покой, но, как оказалось, я умею быть убедительной. Или устрашающей? Это не важно. Пришлось второпях привести себя в порядок — смыть кровь и безумство с лица, переодеться, а после заново наложить повязки на руки.

Что-то мне подсказывает, эту ночь сотрудники больницы запомнят надолго.

— Ты не можешь меня оставить. Одну, — обхватив дрожащими пальцами его ладонь, подношу к губам и целую. Грею дыханием. Подобные проявления нежности раньше казались мне унизительными, от Олега же не могу оторваться. Страх потери открыл глаза и расставил приоритеты. Оставшись одна, я наглухо закрылась от всего мира и как-то со временем забыла, как же это прекрасно — любить кого-то кроме себя. — Даже не думай об этом. Тебе слишком многое пришлось пережить для того, чтобы добиться моего расположения.

Слезы подступают к глазам, обжигая всё ещё воспалённую слизистую, внутримышечная инъекция антигистаминных помогла, но не сильно.

Но испытуемый дискомфорт не идет ни в какое сравнение с той болью, что я испытываю, вспоминая, как была несправедлива к Олегу.

Пернатый? Козодой? Дурачок и бандит? Какая же я идиотка! Ну честное слово!

Спрашивается, где были мои глаза в тот момент?

Познакомиться с самым лучшим мужчиной на свете, чтобы так бездарно испортить его жизнь.

— Люблю тебя очень… Если ты меня слышишь, запомни эти слова и напоминай как можно чаще, чтобы я не забывалась, — поддавшись порыву, поднимаюсь на ноги и, наклонившись, зацеловываю его лицо. Щеки, лоб, кончик носа и губы. Касаюсь скул и, обведя их кончиками пальцев, поочередно едва ощутимо целую закрытые веки. Вдыхаю аромат его кожи, который сейчас смешан с характерным запахом медикаментов. — Я была такой глупой… Нужно было давно признаться тебе.

На самом деле я знаю, почему так долго молчала. Боялась.

Уход отца меня подкосил.

Признаюсь Олегу и в этом.

— Кроме тебя у меня нет никого… Дедушка, да. Но мы с ним… Сложно находим общий язык. Знаешь, я сейчас и его понимаю. В его статусе сложно мечтать о родстве с представителями криминальной среды. Это абсурд…

Врачи нас беспокоят, но состояние Олега стабильно, и их долгое присутствие не требуется. За всеми жизненно важными показателями я могу уследить и сама.

Меня прорывает. Как ни странно, уткнувшись ему в плечо, я себя отпускаю. Рассказываю и о своем счастливом детстве — пока мама была жива, оно было именно таким: лучезарным и беззаботным. Я, как и все дети, тонко чувствовала отношение к себе окружающих и знала — центр вселенной для родителей таится во мне. Это чувство, надо сказать, потрясающее.

— И знаешь, рядом с тобой я снова его испытала, — проговариваю намного тише.

Так странно… Нападение Давида кажется чем-то бесконечно далеким. Страх за Олега вытеснил собой всё. Осталось только самое главное. Это ли не доказательство того, что мир может спасти только любовь? Ненависть порождает только ненависть и ничего больше. Она неспособна сделать кого-то лучше и даже счастливее.

Жаль, что мы так поздно это осознаем.

Болтая обо всем на свете, я сама не понимаю, как дохожу до одной из самых болезненных для себя тем. Признаться мужчине, которого любишь, в том, что твои шансы родить — ничтожно малы, то ещё испытание.

— Мне месяц потребовался, чтобы понять: папа за мной не вернется, и выбираться нужно самой. Знаешь, я после этого много раз пыталась найти тот отцовский домик, но мне это так и не удалось, что, собственно, не удивительно. Я сбилась с пути в первые же сутки. То, что меня случайно нашли, уже порядком обмороженную — огромное чудо. И счастье, что руки-ноги остались при мне. Правда, переохлаждение спровоцировало ряд осложнений, которые повлияли на репродуктивную систему.

Я замолкаю, потому что болезненный спазм сковывает дыхательные пути.

Таким, как Олег, можно и даже нужно оставлять потомство. На самом деле, работая в медицине, ты понимаешь: физически развитых, психологически стабильных и умственно развитых людей не так уж и много. Да-да, как бы странно ни звучало, но всё в одном человеке совмещается редко. А Ястребов… Его тараканы в сравнении даже с моими ничтожно малы.

Объективно понимая, что папы нет в живых, я продолжала изводить себя. И вот чем всё это в итоге закончилось…

Олег пострадал из-за меня.

Озноб прошибает тело, вырывая из груди жалобный всхлип. Чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, сильно зажмуриваюсь.

И в этот момент за спиной тихо приоткрывается дверь.

***

— Олегу знатно повезло.

Обернувшись, вижу Виктора Алексеевича.

Выглядит он неважно: плечи опущены, в глазах плещется грусть, да и в целом на лице лежит печать усталости и беспокойства.

Сразу вспоминаются слова Олега о том, что отец неизлечимо болен. Стресс в его состоянии противопоказан.

— Валентина Евгеньевна с вами приехала? — сев ровнее, я перевожу взгляд на дверь.

В палате кроме нас никого нет.

— Нет, Валя дома. Я ей пока что не стал рассказывать. Лишние переживания ей ни к чему, — его голос звучит глухо, но проскальзывающая в интонации теплота хорошо уловима. — Она души не чает в нашем сыне. Расскажи — и врачам покоя не будет. Я ей сообщу, когда Олег придет в себя.

Подойдя ближе, он становится у изголовья кровати и, протянув руку, касается короткого ежика волос на затылке Олега. Смотрит на него сосредоточенным взглядом, в котором намешано столько эмоций, что вычленить какую-то определенную почти невозможно.

Внимательно наблюдая, понимаю, как сильно отец и сын похожи. Не только внешне. Манера держаться у них так же схожа, но из-за болезни Ястребова-старшего на первый взгляд это трудно понять.

Он словно угадывает ход моих мыслей:

— Мой мальчик. Я всегда был к нему слишком строг. Незаслуженно, — невесело усмехается. — И знаешь почему?

— Расскажете?

Поднявшись, я пододвигаю стул ближе к мужчине.

Он пытается отказаться и выглядеть более сильным, но в итоге тяжело вздохнув, садится.

Устроившись поудобнее, медлит какое-то время.

— Олег с раннего детства был смышленее меня. Валя занималась с ним много, развивала не только физически, но и… — двумя пальцами постукивает себя по лбу. — А я дурак был. Думал, что злюсь из-за того, что отошел для жены на второй план, но на самом деле детские травмы остались, как принято сейчас говорить. Мы шпаной росли, ни целей, ни мотивации. Только денег постоянно хотелось, да и жить получше других. Сын был другим, дружил с головой, а не лез напролом.

— И вам это не нравилось?

— Мне не нравилось то, что я сам так не умел.

— Вы построили с нуля огромную бизнес-империю, входили в Совет Федерации…

— Рассказать, какой ценой? — перебивает меня. — Гордиться нечем особо.

Я никак не комментирую, потому что не хочу знать.

«Меньше знаешь — крепче спишь» теперь станет моим новым жизненным кредо.

Я не жалею, что узнала о предательстве Давида, лучше поздно, чем никогда. Но цена оказалась непомерно большой.

— Половина из тех, с кем мы трудились в Совфеде (прим: Совфед — Совет Федерации) — сейчас обанкротились. Понимаешь? Влияние и крепкие связи не помогли. Если бы не он, — кивает в сторону сына, — я бы тоже не вытянул. Времена поменялись, а мы так и не перестроились.

Чувствуется, что мужчина не привык к прямой похвале, но при этом сложно не ощутить, как он сыном гордится. И я с ним единодушна.

При всей своей вспыльчивости, а где-то и грубой манере общения, Олег — человек очень надежный. Таких сейчас мало. Чужие проблемы никому не нужны.

— Он пострадал из-за меня, — произношу то, что терзает меня больше всего. Сердце ноет, словно в него нож вогнали и теперь медленно прокручивают рукоять.

Виктор Алексеевич склоняет голову набок. Хмурится.

— Я так не думаю. С чего ты взяла?

— Олега не должно было быть на тех складах.

— И что с того, ты же умная девочка. Какая разница где? Подумай сама. Исполнили бы заказ в другом месте, — поморщившись от собственных слов, трет кулаком подбородок. — Моей вины в этом всем гораздо больше. И перед тобой тоже…

Я дышать перестаю. Опустив взгляд, моргаю замедленно.

Господи, я ведь отлично держалась. Зачем он заводит разговор в столь неудобное русло?

Меня по-прежнему интересует: причастен ли Виктор к смерти моего отца, но выяснять это в больнице я не хочу.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю, когда его молчание затягивается, становясь гнетущим.

Держать себя в руках становится всё тяжелее.

— Мы с Вахтангом никогда не были друзьями. Объясняться, я думаю, не стоит, ты и сама понимаешь причины. Но и проблем с твоим отцом у нас никогда не возникало. Поэтому я не был особо удивлен, когда он позвонил мне первым и встречу назначил. На тот момент уже слухи ходили, что Морс после смерти жены хочет отойти от дел, легализоваться и воспитывать дочь.

Нервы до предела натягиваются, мне приходится опереться бедром о кровать, потому что ноги от волнения подкашиваются.

Если он скажет, что как-то замешан — я на месте умру. Это уже перебор будет. Столько не вывезу.

— Но он не приехал на встречу? — спрашиваю.

Сосредоточенно глядя на меня, он кивает.

— Да, — шумный выдох. — И я ничего с этим не сделал, хотя должен был. Беспредел в своем регионе нельзя спускать с рук. Никогда. Шавки чувствуют слабость. Так выглядят последствия, — обхватывает ладонью предплечье Олега. — Пусть и спустя много лет.

— Вы сразу поняли, что папу убили? — спрашиваю шепотом.

Помедлив, он неопределенно качает головой. Возможно, просто не хочет делать мне больно.

— Таких, как твой отец, в живых в случае чего не оставляют. Глупость, равная тому, чтобы собственноручно подписать свой смертный приговор. А я тогда смалодушничал, на горизонте маячило место в Совфеде и… Не захотел руки марать. Решил, что и без меня разберутся.

Слышу, как Ястребов-старший с грустью выдыхает. Сжимает руку Олега сильнее.

— Вы знаете, кто из местных чиновников мог их прикрывать? — впиваюсь взглядом в лицо мужчины.

Он сейчас по-отцовски разбит, и если решит соврать — я пойму.

— Лена, мы не в столице, ты лучше спроси, кто здесь чист. Мне пальцев одной руки хватит, чтобы перечислить, ещё и останутся.

Резко тряхнув головой, выпрямляюсь и, перед тем как направиться в сторону двери, прошу:

— Побудьте с Олегом, пожалуйста. Не хочу, чтобы он здесь один оставался.