Глава 24

Руслан

Просыпаюсь резко. Мне душно, сердце бешено колотится в груди, руки, как от напряжения, немеют, а на губах… На губах вкус женских губ. Таких нежных, сладких.

Сон, который мне приснился, четкий и ясный, как будто я не спал вовсе. Как будто я был там. С темноволосой голубоглазой девушкой, гуляющей в саду босиком. Лица ее не помню, ощущения — да. Теплая нега, желание, возбуждение. И терпкий привкус и губ и… любви. Твою мать! Я давно не испытывал ее.

Сердце никак не уймется, я встаю с постели, начинаю мерить шагами комнату. Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Уймись сердце… Балконная дверь открыта, лёгкий ветерок колышет занавеску. Я подхожу, одергиваю тонкую ткань и выхожу на балкон. Упираюсь руками в кованые перила, смотрю перед собой. Ещё темно, но до рассвета близко. Шумит листва, словно шепчет мне что-то. Закрываю глаза, подставив лицо тёплому ветерку, вдруг резко поднимаю веки и смотрю направо.

Вижу Дану. Сначала думаю — показалось. Но нет. Она стоит так же, как и я, упершись в перила. Глаза прикрыты. Грудь девушки от частых вздохов вздымается. На Дане кружевная сорочка, почти прозрачная на груди. На неспокойной такой сейчас, пышной, упругой… Черт! Это так возбуждает. Заводит, отчего биение сердца вновь учащается.

Дана вдруг открывает глаза и поворачивается в мою сторону. В голубых глазах блеск удивления, яркий, горячий и короткий. Она молчит, я тоже. Мы просто стоим и смотрим друг на друга. Не знаю, о чем думает она, в моей же голове все мысли о сне, в котором я настырно целовал девушку, после того как признался ей в любви.

Как давно это было. Наяву. Ещё в школе, в выпускном классе. Мне тогда не ответили взаимностью, и я поклялся себе никогда больше не признаваться первым. Впрочем, и вторым я этого не делал. Никогда. Не любил?

Дана продолжает молчать, теперь в ее глазах другой блеск, холодный и колючий. Словно она опасается чего-то. Меня тянет что-то сказать, но не успеваю — Дана так же молча покидает свой балкон.

И я возвращаюсь в комнату. Плашмя ложусь на кровать, прося самого себя уснуть. Но уговорить получается лишь тогда, когда солнце уже полностью поднялось.

Сплю я недолго и без снов. И просыпаюсь, на удивление, бодрым и даже в хорошем настроение. Быстрое посещение ванной, которая, увы, на нас троих одна, но сейчас пустая. Затем переодеваюсь и хочу спуститься вниз.

Подходя к лестнице, кошусь на металлическую дверь. Три замка, твою мать! Нет, я точно узнаю, что там… Что там за прошлое такое.

Дана и Рома сидят в холле, пьют кофе. Его аромат так четко слышится. Бросаю взгляд на часы: полдевятого утра.

— Доброе утро, — громко произношу я. Фиктивные супруги одновременно кивают. — Как спалось? — интересуюсь. Дана отводит взгляд, а Рома со смятением отвечает:

— Что-то неважно…

Меня настораживает такой ответ, Дану тоже, и она нервно спрашивает:

— Тебе было плохо?

— Голова ночью разболелась, — Ромка массирует висок, нахмурившись, — но на рассвете стало лучше.

— Ты сегодня спишь со мной, — произносит Дана, и в ее голосе слышу непривычные нотки, немного приказные. Но потом она гладит Рому по плечу и нежно добавляет: — Я за тебя волнуюсь.

— Да все хорошо, — улыбается брат, перехватывает ладонь девушки и крепко сжимает ее. Затем смотрит на меня и повторяет: — Все хорошо.

В холле со стороны столовой появляется Мария Григорьевна.

— Доброе утро, Руслан Алексеевич, — произносит она. — Завтрак только в девять часов, но я могу предложить вам кофе.

— Не откажусь.

Мария уходит, а я смотрю на Рому с Даной. Брат продолжает крепко держать девушку за руку, не отводя от нее трепетного взгляда. Но вот она старательно отводит свой, словно ей стыдно. Я вдруг тоже ощущаю странный стыд, вспоминая то, как я сжимал руку девушки в своем сне. Меня этот неожиданный стыд почему-то раздражает.

Мария приносит мне чашку кофе, беру ее и иду на улицу. На крыльце, спустившись на пару ступеней, сажусь на ещё холодный камень одной из них. Кофе горячий, обжигает язык, как будто наказывая меня за приснившийся мне поцелуй.

Твою мать! Какая чушь!

Поднимаю голову и в этот момент вижу, как к крыльцу подходит Василий с молодой девушкой. Парень несёт в руках дорожную сумку, а девушка, увидев меня, неожиданно ойкает.

— Добрый день, — здороваются они со мной одновременно, а потом Василий произносит: — Это Настя, моя жена и дочь Марии Григорьевны. Сегодня вернулась из города.

Я молча киваю, мне, если честно, безразлично. Однако девушку я рассматриваю и подмечаю, что она совсем ещё юная, ей не больше двадцати лет. Невольно смотрю на ее живот и замечаю округлость. Беременная, вот и ответ, из-за чего такой ранний брак.

Молодые супруги заходят в дом. А я продолжаю сидеть на ступенях, думая о своем. Надо бы в церковь заглянуть, пообщаться с отцом… Как его там? Иоанном. Может, он сможет рассказать мне больше про отца и дядю. Да и вообще, про все, что происходит или происходило.

Так. Нам же нельзя покидать усадьбу. Но не думаю, что разговор со священником займет там много времени. Двенадцать часов нам позволено. А за это время можно слетать домой и вернуться обратно.

А вот что ещё интересно, кто из работников дома тот, кто должен следить за тем, как выполняется условие? Больше всего, конечно, подходит Мария Григорьевна — слишком часто она рядом с нами. Хотя наш надзиратель может быть кем угодно из работников, тем, кто наблюдает за нами так, что мы этого не замечаем. Полностью исключаю только Настю, во-первых, она только вернулась, а во-вторых, не в ее положении слежка.

Допиваю кофе, поднимаюсь. В этот момент из дома выходит Мария Григорьевна и зовёт на завтрак.

В столовой уже сидят за столами отдыхающие и Рома с Даной. Я подсаживаюсь к последним. На столе стоит завтрак: каша по-гурьевски, чай, румяные булки и сливочное масло. Манную кашу я с детства не перевариваю, а вот булки ем с удовольствием.

— Какие планы на сегодня? — спрашиваю я.

— Я бы хотела… — начинает Дана, смотрит на Рому и запинается. Но от моего настойчивого взгляда продолжает: — Покататься на лошадях.

— Хорошо, — киваю я. Даже отлично, на лошадях можно доехать до церкви.

После завтрака прошу Марию Григорьевну устроить нам конную прогулку. Эх, давно я не сидел в седле, хотя мне всегда нравилось. Ромка тоже умеет, но побаивается. И как его Дана уговорила? У меня не получалось.

На прогулку нас зовут через час. Мы идём в конюшню. Я заглядываю внутрь, осматриваюсь: шесть денников со сплошными внутренними перегородками, в каждом подстилка из соломы. Чисто, аккуратно. Лошади тоже чистые, ухоженные, три из четырех уже запряжены, ждут нас. Сначала мы знакомимся с ними. Для Ромы я прошу самую спокойную и послушную. Ромка садится в седло не без помощи конюха Михаила. Мы же с Даной делает это сами, с первого раза. Потом долго уверяем Михаила, что и дальше справимся без него, и тихим шагом скачем по территории усадьбы. Первой идет Дана, за ней — Рома, я замыкаю нашу тройку. Обращаю внимание, что у брата напряжённая поза, в седле он держится опасливо, трясется, Дана словно это чувствует, замедляет ход, и через мгновение они скачут рядом друг с другом. Смотрю на Дану, в седле она держится уверенней, словно двигается вместе с лошадью, ловит нужный ритм, плавно выгибаясь от движений… и выглядит это, твою мать, так эротично! Чтобы не видеть этого, прибавляю скорость, обгоняю двоих наездников, скачу дальше, к воротам. Ребята не спеша скачут за мной, минута — и вот мы уже за пределами усадьбы.

А вскоре, поравнявшись с церковью, я останавливаюсь и предлагаю:

— Зайдем?

Рома категорически отказывается, Дана тоже, но, в отличие от брата, с сожалением, сказав, что нечем покрыть голову.

Я слезаю с лошади, отдаю поводья Дане и иду в храм один.

Захожу, в церкви пусто. Вижу лишь женщину, одетую во все чёрное, которая собирает с канона догоревшие свечи. Подхожу, тихо здороваюсь и говорю:

— Мне нужно поговорить с отцом Иоанном.

Женщина молча кивает и уходит, но вскоре возвращается вместе с мужчиной в рясе. На его лице густая рыжая борода, однако глаза и отсутствие морщин на лице выдают его возраст — священник ненамного старше меня.

— Добрый день, — произносит он, поравнявшись со мной. — Вы меня спрашивали?

— Да, день добрый, — киваю я и, протягивая руку, произношу: — Я Троцкий Руслан Алексеевич.

— Очень приятно, — отвечает отец Иоанн, пожимая мне руку. — Скорблю вместе с вами и каждый день молюсь за душу вашего отца. Он был хорошим человеком… И много о вас рассказывал.

О как! Надо же, отец обо мне рассказывал. Цепляюсь за эту фразу и интересуюсь:

— И что же он рассказывал?

Отец Иоанн жестом предлагает пройтись, ведёт меня к выходу. Мы оказываемся на улице и неспешно прогуливаемся вдоль храма по выложенной плиткой дорожке в сторону ворот.

— Алексей Ильич гордился вами, — произносит священник. — И это был не грех, радость. Он считал, что вы сумеете достойно продолжить его дело.

— Приятно слышать, — улыбаюсь я. — А вы не могли бы мне рассказал, что ещё вам рассказывал мой отец?

Священник останавливается и слегка хмурит брови:

— Увы, но больше ничего не могу. Тайна исповеди.

— Отец исповедовался? — удивляюсь я, ведь папа никогда особо верующим не был.

— Любой разговор со священником наедине можно считать исповедью.

— Понимаете, — начинаю я и немного мнусь, — после смерти отца появилось очень много вопросов, на которые мне нужны ответы…

Отец Иоанн осторожно перебивает:

— Вы их найдете. Даже если перестанете их искать. Просто всему свое время.

— Я надеялся, что вы сможете мне помочь… — настойчиво говорю я и кошусь в сторону ворот, вижу брата с Даной. Отец Иоанн следит за моим взглядом и, улыбнувшись, говорит:

— Это же ваш брат и его супруга, Дана?

— Да, — с удивлением отвечаю я. — А вы откуда…

— Ваш отец рассказывал, — священник продолжает улыбаться, немного жмурясь от солнца. Несколько секунд он внимательно рассматривает Дану, затем Рому. А потом резко переводит взгляд на меня: — Она — светлая девушка. Добрая. Не думайте о ней плохо, ни в чем нет ее вины. Все мирское — зачастую грешное. А грех сам есть величайшее наказание…

Хмурюсь, не понимая. Точнее понимая, что отцу Иоанну известно что-то такое, важное, но вряд ли он станет мне говорить. Однако я продолжаю пытаться выяснить хоть что-то:

— Жаль, что вы не можете рассказать мне больше. Ведь я вижу, что вы что-то знаете.

— То, что мы знаем, ограничено, а что не знаем — бесконечно, — произносит он, протягивает мне руку. — Вам и вашему брату следует причаститься и исповедоваться, — после этих слов я опять хмурюсь, не отношу себя к категоричным атеистам, но всегда считал, что нет смысла в подобных, озвученных священником, ритуалах. Отец Иоанн, видимо, догадывается о моих мыслях и тихо говорит: — Даже если ваша вера не настолько сильна, эти таинства принесут покой и умиротворение. Ключи от пут.

— Я подумаю. Спасибо, — отвечаю, пожимая руку священнику, и иду в сторону выхода. Чувствую, если честно, разочарование. Да такое, что злость накатывает горячей волной.

Ничего, есть ещё металлическая дверь, которую я обязательно вскрою.

Ведь для этого совсем не обязательно иметь ключи.