Глава 26
Руслан
Дана начинает играть на рояле, и у меня тут же появляются мурашки. Мелодия такая знакомая, такая трогательная. Наполнена чувствами. Грусть, печаль, нежность, пылкость, теплота — эмоции слышны в каждой ноте. Я не почитатель классической музыки, но кое-что знаю — слышал. Эту серенаду я тоже узнаю. Дана играет отлично. Не слышу ни одной фальшивой ноты. Нет, я, конечно, не музыкант, но мой преподаватель по танцам научил меня слышать музыку.
И тут вдруг Дана начинает петь:
Я наливаю ещё виски, он противный, явно дешёвый, но выпить хочется. Делаю глоток и опускаю веки, слушая серенаду и прислушиваясь к себе… Мурашки уже вовсю гуляют по коже. И от мелодии, и от слов, и от звука голоса Даны. Красиво, все вместе, в совокупности. Меня накрывает волной, уносит… И тепло разливается по телу, но не от алкоголя. От чего-то другого.
Чёртовы ощущения! Аж до костей, волнение и сопереживание.
Мелодия резко обрывается. И сразу же слышатся рукоплескания. Оборачиваюсь — у кухни стоит пара отдыхающих. И это они выказывают рукоплесканиями свое восхищение.
Фыркаю, поднимаюсь. Выхожу с бутылкой на улицу и оттуда слышу, что Дана вновь начала играть, на этот раз что-то другое. Видимо, ее попросили.
Твою мать! Сколько же у Даны талантов и умений. И все-то она может… А говорит — не помнит. Противно думать, что она притворяется, но это единственное самое объяснимое. Самое реальное. Отец о ней знал. Знал, что она появится. Может, они были знакомы? Может, отец искал и нашел похожую на девушку из фантазий Ромки? Но и это удивительно. Помнится, Саша мне говорил, что пластических операций у Даны не было. Возможно ли такое — найти настолько похожего человека?
Кто ты, твою мать, Дана? И почему отец так много от нас скрывал?
— Руслан Алексеевич, — слышу голос сзади, поворачиваюсь. Мария Григорьевна подходит ко мне и говорит: — С Романом Алексеевичем все в порядке, он спит.
— Спасибо.
— Ещё я дозвонилась до мастера из Гатчины. Он обещал завтра приехать в первой половине дня.
Киваю с благодарностью. Жду, когда управляющая вернётся в дом и иду к ближайшей беседке, сажусь на скамейку. Медленно осматриваю свои новые владения. Здесь действительно красиво. И глазу, и сердцу приятно, словно родное все. Словно всю жизнь здесь прожил. Правда, появляется обида оттого, что отец так долго скрывал от нас усадьбу. Причина, я уверен, есть. И я ее узнаю.
Допив вискарь, возвращаюсь в дом. В холле уже пусто. Поднимаюсь на второй этаж, иду к себе. И нахожусь там до самого ужина. Даже вздремнуть умудряюсь.
За ужином в столовой привычно сажусь за стол к Дане и Роме. Последний с нами не разговаривает и даже не смотрит. Выглядит брат неважно, а ещё его что-то беспокоит. И это замечаю не только я. Уже позже, когда дело идёт ко сну, Дане всё-таки удается уговорить Рому — и она идёт ночевать к нему в комнату.
Через полчаса тоже поднимаюсь к себе. Жду, когда освободится ванная комната, принимаю душ и ложусь в кровать.
И засыпаю так быстро. И так четко вижу красочный сон…
Мужчина стоит у окна. Задумчивый, беспокойный… За окном темно, поздно. А ему не спится, ему до боли одиноко. А в соседней комнате она… Возможно, сейчас спит, а возможно — и нет. Например, она в чужих объятиях, целует чужие губы, ласкает чужое тело… От этих мыслей ещё больней. Потому что тот, чужой, не такой вовсе. Самый родной из всех…
Кулак подаётся вперёд, бьёт оконную раму. Тут же душевная боль резко переключается на физическую. Отпускает, немного…
Она же целовала его! Он же знает, видел — ей понравилось! Она тянулась навстречу, желала этого поцелуя не меньше его. А потом… Сделала вид, что это ничего не значит…
Темнота за окном зовёт. Манит. Велит. Иди сюда, укутаю тебя прохладой, покажу, на что способна ночь, научу видеть прекрасное во мраке…
Мужчина отходит от окна. Идёт к двери. За ней темно, даже темней, чем на улице. Но он может перемещаться по дому и так. Знает каждый угол — вот как умело увернулся от большого цветка в горшке… Затем нащупал левой рукой перила лестницы и начал медленно спускаться, мысленно считая ступени… На первом этаже сориентировался хуже, задел бедром рояль, он издал странный, гулкий звук, который эхом прокатился по дому… И тишина. Вздохнув и выдохнув, он выходит на задний двор. Эта дверь запирается только изнутри, да и не на ключ, всего лишь задвижка. И она сейчас открыта…
Оказавшись на улице, мужчина замирает на месте. Смотрит перед собой… Лунный свет освещает двор, его достаточно, чтобы видеть. По вытоптанной дорожке он идёт к конюшне. Зачем? Он сам не знает, его просто туда тянет. Что-то или кто-то.
Вдруг мелькает что-то светлое. А потом слышится ржание лошади. Мужчина направляется в постройку, ускоряя шаг.
Он заходит в конюшню и видит ее, она сидит на земле у одного из денников, опустив голову. Всхлип, ещё один… А потом она резко поднимает лицо, а увидев мужчину, дёргается. Поднимается. Плавно, невесомо по ее тонкой шее бежит лунный луч. Мужчина подходит к девушке, очень близко, берет за подбородок и долго смотрит в мокрые глаза, которые она старательно отводит. Но не делает попыток уйти. Потому что она опять его ждала… Это она его звала? Из-за нее он здесь? Ей тоже не спалось этой ночью.
Мужчина проводит пальцами по ее щеке, стирая дорожку слезы… А потом наклоняется и целует все ещё влажную щеку, впитывая в себя, пробуя на вкус девичьи слезы. Невкусно. Солено. Даже горько.
Надо уйти и велеть ей сделать то же самое. Но он не может, ему нравится находиться с ней рядом, один на один, это так редко. Запретно.
Девушка начинает дрожать, мужчина невольно ее обнимает, желая согреть. Она опять босиком, глупышка. Странная привычка.
Тело к телу, она согревается от него, становится жарко, жар окутывает, заполняет. Наполняет их обоих эмоциями и желанием… Есть ещё последний шанс уйти, ну же, кто-нибудь…
Его рука скользит по ее спине, ниже, настойчивей. Девушка закрывает глаза, словно прислушивается к себе… А ему так приятны эти прикосновения, и этим грешны.
Он смотрит на нее: глаза, губы… Эти губы. Он помнит их поцелуй, он часто вспоминает. Хочет повторить и ругает себя за это.
Она улыбается, проводит ладонью по мужской щеке, потом по шее, на которой напряжённо бьётся венка… А затем запускает ладонь под рубашку, трогая горячую кожу.
А лица одновременно идут навстречу, одновременно касаются друг друга губами. Сначала робко, аккуратно, каждый хочет понять, насколько этот порыв желанен. И вот они уже целуются с напором, со страстью! Его руки на ее спине, ее ладони лежат на его широкой груди. И все сильней, все ближе возбуждение…
У него уже была женщина, которую он любил физически. Но ее он не хотел настолько, настолько хочет сейчас эту. Чужую же… Потому что любит, безумно. Страсть без любви — всего лишь похоть. С любовью ощущения другие, настоящие.
Девушка резко прерывает поцелуй, пристально смотрит в лицо мужчине.
"Меня накажут", — шепчет она.
"Не позволю", — отвечает он и начинает покрывать поцелуями изящную шею. Девушка позволяет это, запрокидывая голову назад. Можно? Можно! Его ладонь ложится на грудь, чувствует упругий девичий сосок. Гладит, слегка сжимая. Ноги девушки подкашиваются, и мужчина ловко берет ее на руки. Шагает в пустой денник, видит свежую солому и кладет на нее девушку. Стягивая рубашку, он ложится рядом, распахивает тонкую ткань ее халата, обнажая тело. Он долго смотрит, изучает, любуется. Красивое, налитое тело, возбуждающее и возбужденное. Он касается пальцами груди, ласкает, плавно опускаясь на живот. И снова целует приоткрытые от частых вздохов губы. Она запускает ладонь в его волосы, отвечая на поцелуй.
Внутри все натягивается, дребезжит, умоляет о продолжении. Это и приятное, и болезненное ожидание. Страсть уже везде: под кожей, в мышцах, напряжена и раскалена. Она рассеивает сознание.
Им нельзя!
Но останавливаться поздно.
Мужчина нависает над девушкой, приспуская штаны. Она покорно разводит колени в стороны, притягивая мужчину к себе… Робкое движение, немного больно… ещё. Проникновение — девушка прикусывает свою губу, но не сопротивляется. Ещё движение и понимание — сейчас он лишает ее невинности… А значит, с другим она не была. Удивительно, странно… Но эти мысли быстро уходят, когда он проникает в нее глубже. После чего начинает двигаться, сначала аккуратно, потом резче, чаще. Она уже не кусает губу, она тихо постанывает, даже двигается с ним в такт. Одно целое они в этот миг. Она принадлежит ему, он — ей… Жаль, но так только сейчас, в другое время она принадлежит другому, забрать у которого ее он вряд ли осмелится…