Глава 28

Руслан:

Что за черт?

Что это вообще такое?

Не комната, а место для поклонения. Всюду, на стенах… портреты Даны. Комната буквально обвешана ими. И это, черт тебя дери, даже пугает! На картинах девушка, в основном, крупным планом, черты лица прорисованы четко, до мельчайших деталей, мимических морщин, неровностей. Ну нет идеальных людей. Идеальность не всегда красота, зачастую недостатки добавляют шарма, индивидуальности, особенности. У Даны есть маленький, едва заметный шрам над правой бровью. Его сразу и не заметишь. На портретах он есть…

Но есть картины и в полный рост. Как та, что стоит прямо напротив двери. На нем Дана в белом платье. Красивая. Этот холст в посеребренной рамке самый большой.

На всех портретах Дана почти одинаковая, смотрит прямо с грустной улыбкой на лице. А взгляд такой настоящий, отчего девушка кажется живой, а ещё кажется, что она как будто двигается, плавно, невесомо… Вот на той картине идёт, на той качает головой… смотрит на меня с укором, словно я в чём-то виноват! Мне начинает казаться, что все, я схожу с ума. Как ещё можно объяснить визуальные галлюцинации?

Шагнув, слышу хруст под ногами. По полу разбросаны свечи… Некогда горевшие, огарки.

Кто-то молился на портреты, как на иконы?

Или… Хотел сжечь их к чертовой матери?

Обернувшись вокруг себя ещё раз, встречаюсь взглядом с Даной. С реальной Даной, которая замерла на месте с шоком на лице.

А потом я смотрю девушке за спину и вижу Рому. Он немного пошатывается на месте, хмурит лоб и нервно трёт свои виски. И вдруг запрокидывает голову. Его глаза закатываются, он резко выгибается и падает на пол.

Приступ, твою мать!

Бросаюсь к брату, аккуратно отодвигаю его от двери, в центр комнаты, Дана в этот момент вдруг сдергивает штору, карниз с грохотом опускается на пол, и комната наполняется ярким солнечным светом. Он слепит немного, отворачиваюсь, пытаясь удержать голову Ромы. Дана опускается рядом, сворачивает штору и подкладывает Роме под голову.

Мы не сговариваясь, придерживаем брата: Дана за руки, я за ноги. Но держим аккуратно, сильно не прижимая. И молчим, смотрим на Рому, не отводя глаз.

Обычно приступ у брата длится не больше двух минут. Но сейчас, кажется, прошло больше времени, а судороги все не прекращаются. И я начинаю нервничать. Не нравится мне это. В груди гложет, а в голове шепот: не смотришь ты за братом, нервничать ему нельзя. Был и будешь виноват во всем, что с ним происходит…

Ещё через минуту судороги наконец прекращаются. Рома приходит в себя, приподнимается на локтях. Взглядом обводит помещение и болезненно хмурится. И опять не сговариваясь, мы с Даной помогаем ему встать на ноги, поддерживая с двух сторон, выводим из комнаты.

Доводим брата до его спальни, где он тут же ложится на кровать.

— Ты как? — спрашиваю я, присаживаясь рядом. Дана стоит рядом, близко, я слышу ее дыхание, порывистое, нервное.

— Неважно, — слегка запинаясь, отвечает Рома. Плохой знак.

— Наверное, придется вновь начать принимать лекарства, — произношу я. Рома с недовольством отмахивается. — Давно у тебя не было приступов, этот первый за долгое время…

— Второй, — перебивает Дана. — Ночью был первый.

— Ночью? — зачем-то переспрашиваю я, Дана дёргается и кивает. А я тут же вспоминаю, что со мной было в это время суток. Сон… Черт! Наваждение, очередное. Провокационное и бредовое. Сны терзают и душу, и, чего греха таить, тело. Такого возбуждения от мира грез я не припомню.

Рома опять болезненно хмурится.

— Совсем плохо? — спрашиваю я.

— Голова жутко болит… И тошнит…

Опять запинается. Мне это совсем не нравится. И выглядит брат плохо.

— Так, — я резко поднимаюсь с места, — Дана, побудь с ним, а я сейчас вернусь.

Быстро покидаю комнату и спускаюсь вниз. На первом этаже обнаруживаю Марию Григорьевну, беседующую с мастером из Гатчины. Но стоит мне спуститься на первую ступеньку — оба замолкают.

— Что за шум был? Что у вас там случилось? — спрашивает управляющая.

— Роме нехорошо, — отвечаю я. — Пошлите кого-нибудь за отцом Иоанном.

Мария Григорьевна ничего не уточняет, кивает и уходит. А я, не теряя времени, благодарю мастера и словами, и деньгами. Мы прощаемся, и мужчина покидает дом.

Управляющая появляется в холле, сообщая мне, что отправила за священником Василия. Благодарю и ее, после спешу подняться обратно к брату.

Дана сидит на его постели, трогательно держа Ромку за руку. Так кажется на первый взгляд, на самом деле она меряет ему пульс. При моем появлении Дана оборачивается и поднимается со словами:

— Пойду принесу Роме воды.

Она уходит, а я занимаю ее место. Внимательно смотрю на брата. Мне кажется, или за эти несколько минут он стал выглядеть ещё хуже? Бледный, измученный, испарина появилась на лбу и над губой… Падение с лошади, видимо, не прошло просто так. Да ещё стресс от увиденного… Картины эти чёртовы. Я был шокирован, а что говорить про Рому? Он всегда был впечатлительным. И мнительным. "Слабый духом", — произнес как-то отец про младшего сына.

— За священником послал? — спрашивает Ромка. Я киваю и вижу, как брат этим недоволен. Все, что связано с церковью, да и вообще с любой верой, брат воспринимает в штыки. Но должен же он понимать, что отец Иоанн придет не как богослужитель, а как врач. — Спешишь от меня избавиться?

— Что?

Брат фыркает:

— Он отпустит мои грехи, и я безгрешным покину этот мир.

— Что ты несёшь? — возмущаюсь я. Ну вот, опять начинается. Разговоры о смерти, депрессивный настрой. — Этот мир ты покинешь не скоро. Не позволю… Мы не позволим. С Даной.

Неужели я это сказал? Да! Думаю ли так всерьез? А вот тут не знаю. Слова сами вырвались, сами прозвучали.

Рома опять фыркает, прикрывает глаза. Но тут же их открывает и смотрит на меня отсутствующим взглядом. Как будто не на меня, как будто сквозь. Больно хватает за руку, слегка приподнимаясь.

— Портреты, как и те картины, что висят внизу, писали разные люди, — произносит он тихо и сразу ложится обратно, закрывая глаза.

Открывает их, когда в комнату входит Дана. Она протягивает брату бутылку с водой, а Рома качает головой. Дана вновь протягивает, настойчиво и требовательно. Рома нехотя берет бутылку, открывает и так же нехотя делает несколько маленьких глотков.

В помещении становится тихо. Настолько, что тишина давит и угнетает. Хочу, чтобы кто-нибудь заговорил, не хочу сам. Но все молчат. Беспокойство витает в воздухе, натянутое, тяжёлое.

Не проходит и десяти минут, как приходит отец Иоанн. Мария Григорьевна провожает его до комнаты. Священник чинно входит, сначала оглядывается, поочередно смотрит на меня, на Дану, которая стоит у окна, а потом на Рому.

— День добрый, — произносит отец Иоанн. — Что случилось?

Рассказываю ему все, начиная с падения с лошади, заканчивая недавней жалобой Ромы на тошноту. Священник слушает меня внимательно и задумчиво. Говорю про диагноз брата, и это отца Иоанна не удивляет, понятно — об этом он уже знает. Когда я заканчиваю свой монолог, отец Иоанн просит нас с Даной выйти, чтобы начать осмотр. Его просьба кажется странной, но я слушаюсь. Покидаю спальню, за мной выходит Дана.

Но от комнаты далеко не отходим, замираем здесь, у двери. Я пытаюсь прислушаться к тому, что там происходит, но ничего не слышу. С досадой фыркаю и прижимаюсь к деревянной поверхности спиной. Кошусь на Дану. Ее руки сложены под грудью, взгляд опущен в пол, губы поджаты. Она беспокоится не меньше меня. Мне вдруг хочется обнять ее и сказать: «Все будет хорошо…»

Да что со мной происходит? Я проникся к ней? Смирился с ее ролью в наших с Романом жизнях?

Мы ждём недолго, вскоре дверь за моей спиной резко открывается, я шагаю в сторону, и к нам выходит отец Иоанн.

— Из того, что я могу сказать точно — у Романа Алексеевича низкое давление, — сообщает он вполголоса. — Подавленное психическое состояние, но это, скорее, последствие стресса. Вы говорили, что он упал с лошади? Вполне возможно, что это сотрясение… — хочу перебить отца Иоанна, ведь я знаю, что чувствует человек при сотрясении, у брата было не так, но не успеваю, священник продолжает говорить: — Бывает, что симптомы проявляются не сразу, да и те, что есть у вашего брата, скажем так, распространенные… Но учитывая его заболевание, я бы посоветовал вам сделать рентгеновский снимок, чтобы исключить наличие трещин черепа, кровоизлияний, а еще проконсультироваться у невропатолога, невролога… — отец Иоанн замолкает, смотрит на меня внимательно.

Думаю недолго, тихо спрашиваю:

— Вы считаете, что Роме надо в больницу?

— Считаю, — кивает он. — В Гатчине есть клиника. Ее заведующий — очень хороший врач, он преподавал мне врачебное дело в институте. Могу позвонить ему, попросить вас принять.

Все это время молчавшая Дана, уверенно шагает к двери и говорит:

— Пойду скажу Роме.

— А я вызову такси, — соглашаясь, говорю я и достаю из кармана телефон.

— Я могу вас отвезти, — предлагает вдруг отец Иоанн. — У меня есть автомобиль.

— Спасибо, — с искренней благодарностью произношу я. Отец Иоанн достает свой телефон, набирает номер. Пока идут громкие гудки, священник мне сообщает:

— При клинике, кстати, есть ЭпиЦентр. Инициатором его создания в свое время выступил ваш дед, ещё когда был жив брат вашего отца. Ваша семья его спонсировала много лет, этот Эпилептический центр считается лучшим во всей Ленобласти.